Красная армия

© Андрей Иванович Шевченко, 2026

ISBN 978-5-0071-4507-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

— Шестьсот тридцать пятая команда, с вещами на выход!

Пересылка встрепенулась, зашумела. Пацаны, не торопясь, спрыгивали с нар, выходили из проходов. После повторных окриков небритого прапорщика в парадной шинели потянулись к выходу на плац. Некоторых провожали друзья из других команд или ещё не «рассортированные».

— В колонну по четыре стройсь!.. Отставить — по трое! — подал голос прапор и сделал сосредоточенное выражение лица, прячась в себя от кривляний призывников.

— В колонну через одного!

— Бе-э!

— В Афгане встретимся!

— Паха! Не забывай Бобринск!

Шум построений и прощаний вдруг перекрыл высокий, чистый голос:

— Отставить разговоры! В колонну по трое: раз — два!..

Все оглянулись на «командира», а тот, худощавый, в телогрейке и спортивной шапочке, с открытой улыбкой на красивом, несмотря на выстриженную голову, лице, легко и уверенно ударил по струнам своей гитары и запел:

Как родная меня мать провожала:

«Без тебя большевики обойдутся».

— Хватит самодеятельность! — оборвал прапорщик. — Строиться, строиться…

Колонна двинулась к корпусу, в котором днём проходили медицинскую комиссию. Из группы провожающих вырвалось ещё раз: «Паха! Не забывай Бобринск!», и уходящие завыли, засвистели, а гитарист с другими вернулся в казарму. Через минуту он уже слушал соседа по нарам, белолицего, с причёской «под Корчагина» и в очках.

— … Как закончили с Надеждой третий курс, женились. В общежитии дали комнату, — парень задумчиво улыбнулся в потолок. — Три месяца назад Валёк родился. Из армии приду, два года будет, разговаривать, наверное, уже научится…

— Благодать: ни пелёнок, ни горшков не узнаешь, — цинично вставил Миха, побрынькивая на гитаре. Но сосед по нарам был поглощён своим:

— Мы с тринадцати лет начали дружить, тогда же и решили пожениться…

— Весьма предосудительно.

— Да, и вот, как восемнадцать исполнилось, сдержали своё слово. Даже родители не спорили… Я подрабатывал сторожем, стипендию получал сорок пять рублей…

— Миллионер.

— Не миллионер, но нам хватало. Жена у меня скромная, я тоже неприхотлив…

От последней фразы Миху скривило, и он, чтобы не обидеть соседа смехом, запел:

Очи чёрные!.. Я в недобрый час!

Женатый продолжал беседу с самим собой, а Миха отрывками пел романс и поражался про себя: «Откуда такие супчики берутся?.. В восемнадцать лет губить молодость женитьбой! Лучше повеситься!.. А говорит, как по бумажке…»

У двери послышался топот, обе створки распахнулись, и в ночлежку начала вваливаться толпа. Миха, приподнявшись, первый сообразил, что вернулась шестьсот тридцать пятая команда, и закричал:

— Вас что, в армейку не приняли, уроды?!

— Утухни!

— Самого тебя не приняли!

Полупустое помещение вновь стало походить на табор. Одни располагались спать, другие шумно обсуждали что-то. Смех, крики, стуки и снова хохот.

На ноги женатому упал рюкзак, и появившийся на верхних нарах парень с простым, невыразительным лицом, в нахлобученной на бок старой кроличьей шапке, серьёзно произнёс: «Извиняюсь!» Миха отодвинулся.

— Во дают! Постояли, постояли у ихнего штаба и — назад. Теперь до завтра, — сказал тот.

— Как в армии, — сделал вывод Миха. — А чё вы хочете?

— И что же, вас никуда пока не отправляют? — спросил очкарик.

— Нет, здесь будем ночевать.

— А знаешь, — очкарик всё с тем же мечтательным выражением лица посмотрел на нового соседа, — я могу сказать с точностью, кто ты, и чем ты занимался до призыва в армию.

— Ну?

— Ты сельский. У тебя на лице написано, что умеешь водить трактор и сеять пшеницу и рожь.

— Промазал: я городской.

— А здесь темновато, и он не очень точно прочёл надписи на твоём лице.

Миху распирало от наивности женатого пацана. Соскучившись в такой компании, он спрыгнул вместе с гитарой и присоединился к группе, которая выделялась ежеминутными взрывами хохота. Вскоре там громко запели-закричали хором песни «Машины времени».

…Часа через полтора, когда Миха возвращался на своё место и осторожно влезал на нары, чтобы не беспокоить тех, кто уже уснул, он услышал негромкое, но энергичное чтение стихов:

…Так будем же памяти предков верны,

Что в огненны годы, как сталь, закалились!

Мы в партию Ленина верой полны,

Бороться за правду мы все научились!

Миха запрыгнул наверх и вперил глаза в очкарика. Тот ответил серьёзным взглядом.

— Мая-аковский? — сочувственно предположил Миха.

— Ну, что ты, я сам немного сочиняю. Вот прочёл Славе одно стихотворение. К примеру…

Миха перевёл взгляд: Славка, их сельско-городской сосед по полке, тихонько посапывал.

— Вообще, я всегда в дороге сочиняю. Времени зря не люблю тратить.

— Неплохо, конечно, неплохо, и рифма есть… но, извини, брат, у Пушкина лучше.

— У Пушкина — конечно. Это гений, недосягаемая вершина…

Женатый ещё что-то говорил, но Миха уже устроился, закрыл глаза и, засыпая, вспомнил единственное стихотворение Пушкина, выученное им в восьмом классе за краткость и ради «тройки»:

— Подъём! Подъём, товарищи призывники! Все подъём, все команды!

Всё тот же вчерашний замурзанный прапорщик метался между рядами нар и дёргал пацанов за ноги. Те неохотно стряхивали с себя сон и материли дурацкую армию.

— Подъём, подъём, ребята! В поезде выспитесь! Хоть сутки будете спать! — подал голос старший лейтенант, стоявший с двумя солдатами у двери.

Эти трое должны были сопровождать призывников к месту службы.

Лишь минут через двадцать огромный зал с рядами грубо сколоченных, обшарпанных нар, бачком воды в углу и портретом военного министра без носа на стене выше бачка наполовину опустел. На плацу уже старлей строил своих подопечных по четверо, пересчитывал, делал перекличку по фамилиям.

— Что за хреновина, товарищ прапорщик? Одного не хватает. Неужели сбежал?

— Не может быть… Ещё не от чего бежать… Я сейчас.

Через три минуты на выходе показался парень с гитарой в сопровождении прапора.

— Кириллюк Михаил Петрович? — спросил офицер.

— Ага.

— Что же это ты, товарищ призывник? Команды не слышал? Твои товарищи стоят здесь, тебя ждут…

— Чего суетиться, командир? До поезда ещё полтора часа, а до вокзала двадцать минут ходьбы.

— Почему полтора часа?! — офицер глянул на запястье. — Ну и что, что полтора часа!.. Умник какой нашёлся! Становись в строй!

— Есть! Так точно! Ол райт! — Миха пристроился в хвост колонны.

— Попался бы ты в мою роту, грамотей…

— Попался бы ты мне в баре, солдафон, — чуть тише ответил парень.

Вокруг захихикали.

— Шагом марш!

— … Держи, Митяй, — приятель протянул Славке стакан с вином.

Славка, не торопясь, взял, приподнял до уровня лица: «Ну, дай нам Бог отслужить и вернуться…»

— Эй! Славик, или как там тебя… Да проснись ты!

Сон, на миг смешавшись с явью, отлетел. Знакомый парень, веселивший вчера всех призывников, пока мёрзли в ожидании поезда, дёргал его за плечо.

— Аллё! Проснулся? Жахнуть хочешь?..

— Чё?

— Ну, выпить. Я с проводником добазарился. Башляешь?

Славка слетел с верхней полки:

— Конечно! Водяра?

— Ишь ты, алкоголик, сразу пробудился. Да, водяра. Буди ещё этого, с большой головой… и, наверное, с большим горлом.

Через пятнадцать минут шестеро парней, население одного отсека общего вагона, сидели за завтраком.

— Крайние, поглядывайте на проход, — руководил Миха. — Так, я разливаю и — без речей и тостов. Поехали… Витяй… тёзка… наблюдатель… Держи, друг поэта…

Через пару минут покрасневший и повеселевший Славка выгребал ложкой консерву и возбуждённо рассказывал:

— А поэт наш — Красиков его фамилие — рядом с офицером… старлеем… Рассказывал, как мечтал пойти в армию… воспитаться настоящим мужчиной… защищать афганистанскую революцию.

Миха остановил взгляд на славкином кармане рубашки и задумался:

— Я тоже мечтал…

На него посмотрели.

— … остаться дома, рядом с мамой.

Все загоготали, стали продолжать шутку. Миха взял гитару, резко зазвучали первые аккорды «Прощания славянки».

— Ладно, потом споём. Давай, Славик, покурим. Отравим свои молодые организмы.

Следом вышли и остальные четыре собутыльника. Тамбур наполнился гулом голосов и дымом.

— Из Бобринска? — спросил Миха, не обращая внимания на крики не то пьяных, не то кривлявшихся попутчиков.

— Ага, — подвинулся ближе Славка.

— Ничего городишко… Были у меня там знакомства. Но наш город всё-таки повеселее.

— Конечно, пацанов у вас больше… И студенток.

— А как тебя звали в толпе?

— Митяй, так как я Митяев Вячеслав Игоревич.

— Да?.. Ну что ж, Митяй, давай держаться вместе. Попробуем в одно место попасть служить.

— Добро. Вдвоём будет легче.

Миха ещё раз окинул нового друга пристальным взглядом и, видно, решив, что сделал правильный выбор, повернулся к остальным.

— Братва, надо бы того… старлею налить чарочку…

— Ха-ха-ха! Нальём! Он тоже человек!

— Нет, жалко, — Миха изменил выражение лица, — пусть на свои пьёт. Кадеты много зарабатывают… Во, кажется, остановка. Интересно, на свежий воздух мы имеем право выйти?

Вскоре два вагона призывников заполнили весь перрон маленькой станции. Пока Митяй бегал к почтовому ящику бросить письмо, Миха стоял молча и смотрел, как старший лейтенант увещевал пацанов не отходить далеко и не дай Бог отстать. Пошёл ли кто с письмом или к ларьку союзпечати, офицера бросало в дрожь.

— Ну что, отправил весточку любимой?

— Ага… черкнул маме… куда едем… — подтвердил запыхавшийся и довольный Митяй.

— А теперь смотри и смейся. Сейчас этот надсмотрщик будет у меня бегать, как ужаленный таракан.

Миха вдруг с испуганным лицом растолкал толпу и, приблизившись к офицеру, замахал руками:

— Вон! Смотрите! Убегает, сволочь!.. Служить не хочет!..

— Где? Кто?

— Да вон, видите: красная куртка мелькает…

— А-а, чёрт! — у лейтенанта задёргался левый глаз. — Ребята! — скомандовал он своим помощникам, двум сержантам, охранявшим фланги. — Загоняйте в вагон этих, а я за тем…

Офицер убежал, а Миха обвёл глазами недоумевающих товарищей, закурил и бесстрастно сказал:

— Пусть побегает… То мужик какой-то рванул на автобус.

От дружного хохота взрывом подлетели голуби и воробьи, старичок у газетного киоска уронил «Правду» в грязную лужу и испуганно огляделся.

Сто восемь призывников с командиром впереди шли, поёживаясь от мороза, по улице небольшого городишка.

— Ну, и дыра, — выразил кто-то общее впечатление. — Посмотрите, даже дома бревенчатые сохранились…

— Да, — озираясь по сторонам, согласился Митяй, — занесла нас нелёгкая…

— Интересно, почему эта деревня называется городом… Вихрянск… Ни одного даже двухэтажного дома, — пробурчал идущий рядом Миха.

— Была трёхэтажка… у вокзала.

— Ну?.. Не усмотрел такой факт.

— А вон смотри, — кивнул Митяй, — пятиэтажки.

— Не может быть, — Миха помолчал пару мину, всматриваясь в сумерки. — Всё ясно: это гарнизон. Где ещё такое увидишь: степь и посреди степи пятиэтажки, белые, как привидения?

— Да, только у нас.

Через полчаса колонна, длинной змеёй растянутая в темноте, вползала на огромный плац, ограниченный двумя зданиями и автопарком.

— Ого аэродром! — удивился кто-то. — Как они столько снега сгребают зимой?

— Завтра приступишь к освоению боевой метлы, — отозвался Миха, но шутка растаяла, не вызвав даже смешка.

Пустынный, захолустный, жалкий городишко, серые и грязно-бордовые казармы, натыканные среди поля, ветер, уже совершенно зимний, огромное асфальтированное пространство плаца со скворечником-трибуной в углу — всё это тягостно и гнетуще подействовало на психику пацанов. Каждый остро ощутил, что свободная жизнь окончена, что теперь ты зависишь от воли других, и, весёлая ли, неудачная ли, но в общем-то хорошая и беззаботная гражданская жизнь прекращается на долгие два года. Митяй хмыкнул, чувствуя, что в горле першит и к глазам подкатываются слёзы. Миха нахмурился и вызвал в себе чувство злости и ожесточения: «Ничего, и здесь люди живут».

Призывников разместили прямо на полу третьего этажа учебного мотострелкового полка. По обрывкам разговоров они поняли, что находятся в учебной дивизии и завтра их распределят по разным местам. Поняли и другое, услышав инструкцию от серьёзного, с узкими усиками капитана: «Держитесь, ребятки, кучней, ходить — только в туалет. Если будут отзывать в сторону, не поддавайтесь. Наряд будет охранять вас». Пацаны зашушукались: «Если что, впрягаемся все вместе, нас много». Стало ясно, что теперь нужно быть начеку, как будто находишься в диком лесу среди хищных зверей.

Дожевав последние консервы, без пяти минут солдаты расположились на ночлег, постелив на полу телогрейку или куртку и сунув под голову шапку, пустой вещмешок, сумку — у кого что было. Митяй лежал на боку, вслушивался в скупые шутки, размышлял. Миха, задевая его и других соседей, долго устраивался, стараясь из своего скудного скарба соорудить и хороший матрац и приличную подушку. Неудобства выводили его из равновесия, и он тихо, но живописно ругал армию, начиная с маршалов и кончая последней ржавой гранатой.

— Это ещё начало, — добродушно сказал Митяй. — А что дальше будет?

— Как бы там ни было, но я думаю, что кровать с постельными принадлежностями мне в личное пользование выделят…

— В армии кровать для того, чтоб под ней ползать… — пошутил какой-то знаток.

— С таким подходом к делу, товарищ призывник, вы точно будете жить под мебелью, — оборвал его Миха и, наконец, лёг.

— Митяй, — тихо сказал он, — не забыл про уговор?

— Завтра видно будет. У нас фамилии рядом по алфавиту, может, и попадём вместе…

— Да, сейчас всё по алфавиту. Хоть номер на лбу не ставят, и то хорошо… Дом вспоминаешь?

— Да так…

— Задумался, вижу… Да, дома я весело жил, не замечал, как время проходило… А сейчас два года, двадцать четыре месяца козе под хвост.

— Если б хоть толк с нас был, — согласился Митяй. — У нас вон в городе солдаты…

— У нас тоже… Метут да гребут. Но, как говорится, значит, это кому-то нужно.

— Только не нам.

Митяй не помнил, говорили они с приятелем ещё или нет. Уснул — как всегда, непонятно, в какой момент, на какой мысли. Ночью он воевал, дрался, отвечал на оскорбления кулаком; в ушах всё время был какой-то шум, разговоры… Очнулся от негромкой команды офицера и, открыв глаза, увидел перед собой Миху, который безмятежно зевал и расчёсывался. В окна весело заглядывал новый день. Напряжённые от кошмарной ночи нервы сразу расслабились.

— Ну вот, сегодня, наконец, узнаем, в каком роде войск предстоит проходить службу, — немного напыщенно сказал Митяй.

— Все рода одинаковые — лопатные. Бери больше, кидай дальше.

— Слушай, а где твоя гитара? — удивился приятель, приподнявшись.- Ты ж на ней спал.

— Продал, — ответил Миха тоном, исключающим дальнейшие расспросы.

Солдаты между тем расставляли напротив призывников столы, вешали таблички. Получалось что-то вроде конвейера. «Распределять будут», — догадывались пацаны. Через час их действительно построили, смешав три команды, и «конвейер» заработал. Осматривали документы, вскользь спрашивали о здоровье, подробнее — об образовании и способностях. Миха потихоньку вышел со своего места и встал за Митяем, пропустив вперёд человек семь. Одинаково отвечая, приятели дошли до последнего стола. Там сидело трое офицеров и ещё несколько стояли за их спинами.

— Фамилия?

— Митяев, Вячеслав Игоревич.

— Так. ПТУ. Токарь?.. Какой разряд?

— Третий.

— Ну, куда его?.. Будешь служить в учебной сапёрной роте.

Миха подался вперёд.

— А люди, умеющие работать лопатой, ломом, киркой, в сапёрной роте нужны?

— Этим у нас умеет работать каждый. На то она и армия, — офицеры переглянулись, изобразили улыбку.

— А я в этом деле профессионал. Вырос в деревне. Могу работать на любой машине, тракторе, даже на экскаваторе. Я в сельхозинститут поступал, на механизацию…

— Ишь ты, в сапёры захотел… Как фамилия?

— Кириллюк. Михаил Петрович Кириллюк.

Миха очень волновался, пока майор листал бумаги. В своём добродушном приятеле он чувствовал человека, на которого можно положиться, и расставаться с ним не хотелось. Митяй тоже просительно смотрел на офицера, хотя мог уже отойти от стола.

— Но ты же городской житель. А говоришь: деревня, трактора… И потом, почему — Кириллюк? Буква ка уже прошла.

— Я, товарищ майор, в туалет ходил. Что-то с желудком не того… А про город — это ерунда, там только прописан, родители живут. Я больше в деревне, у бабушки… И с техникой там имел дело. Дядя у меня тракторист, механизатор то есть. Я с детства с ним. Всё в деревне и в деревне… Даже в школу там ходил два года. Всё равно тётя, жена этого дяди, моей матери сестра, — директор деревенской школы. Вот и я с ними… А ещё у меня батя, отец то есть, служил в сапёрах и дед по материнской линии. Традиция…

— Ну, даёт! — офицеры весело смотрели на Миху.

— Ладно, — подытожил майор, — служи в сапёрах, как имеешь такое сильное желание.

Миха радостно улыбнулся и пожал руку Митяю.

— Всё идёт по плану!

— Будем вместе.

Ближе к обеду младший сержант с детским ещё лицом, чистенький и строгий, вёл отряд из восьми человек по улицам учебной дивизии. Миха с Митяем шли впереди. Пацаны вежливо задавали вопросы о сапёрной роте, а сержант охотно рассказывал, картавя и как-то старательно выдерживая дистанцию и не сбиваясь на простую фамильярную беседу:

— Вота у нас чёткая. Чистая. Такой столовой нигде в дивизии нет. Даже офицевы не ходят домой обедать, в нашей столовой обедают… И «увюков» нет. Вотный их тевпеть не может. Только вусские, хохлы и татавы тоже…

— Эй, младшой, куда ведёшь?!

— Куда надо!

— Что, что?! — с забора спрыгнули два смуглых солдата в бушлатах.

— В сапёвную, — выражение самоуверенности и высокомерия быстро сползало с лица сержанта.

— Чё это, щегол, опухать, да? — один из солдат весело смотрел на то краснеющего, то бледнеющего командира сапёров. — Морда давно не били?

Второй попросил у Митяя свитер, и тот отдал, приговаривая: «Всё равно уже не пригодится». На прощание оба ещё раз строго посмотрели на сержанта и разрешили идти.

Метров пятьдесят шагали молча, каждый по-своему обдумывал произошедшее. Миха отметил про себя, что физическая сила значит в армии больше, чем звание.

— Звя ты отдал вшивник, — наконец, подал голос униженный командир. — В своей воте бы лучше отдал.

Митяй покраснел, стыдясь своего непатриотизма и удивляясь странному названию шерстяной одежды. Миха же с трудом скрыл улыбку. «Что же ты молчал, как обгаженный, когда тот отдавал», — мысленно возразил он.

По левую сторону дороги, резко делившей военный городок надвое, тянулись бетонные заборы. За ними — корпуса казарм, стоянки машин. В одном месте были расставлены палатки, и из их печных труб валил густой дым. Справа, вдалеке от дороги, уныло маячили белые и голубые панельные пятиэтажки, вокруг которых не замечалось ни деревьев, ни детских площадок, ни сараев, лишь гаражи кое-где.

— Вот наша вота, — сержант подтянулся, строго оглядел подопечных. — Вывовняйтесь в затылок! Идти в ногу! Ваз, ваз!

Вид учебной сапёрной роты радости не вызвал. С трёх сторон лежала степь с чахлыми кустиками. Белая двухэтажка нелепо торчала посреди пустыни и словно вжималась в землю, стараясь не выделяться. КПП и металлические ворота выглядели очень внушительно, но дальше забор терял вид, перекашивался и кое-где валялся на земле пролётами по пять-шесть метров, как будто не устоял от напора ветров. К казарме примыкала столовая, в углу территории угадывалась кочегарка, а слева от КПП с сапёрами граничила большая учебка с длинной синей четырёхэтажной казармой и стоянкой машин. На территории не было ни единого человека, лишь носился туда-сюда, завихряя мусор, злой колючий ветер. Митяй, поёживаясь, вспомнил до времени подаренный свитер. Миха не удержался и красноречиво присвистнул. Другие тоже зашептались, оценивая место службы.

Через полчаса ребят, державших в охапках форму, включая шапку и сапоги, отвели в кочегарку, в душ, а ещё через полчаса новобранцы впервые встали в строй и, растворившись среди одинаковых людей в тёмно-зелёном, пошли в столовую.

…От выхода из казармы до двери столовой — не более пятидесяти метров, и пробежать это расстояние по морозу да без верхней одежды можно было за несколько секунд. Но в нашей армии не любят лёгких путей. Солдаты строились внутри казармы, по одному выбегали на улицу и вновь строились. Выходил сержант и, скомандовав «Равняйсь! Смирно!», вёл роту к столовой, давая счёт и требуя петь песню. Вновь забегали по одному и выстраивались десятками за столами. Следующими командами, регламентирующими поведение, были: «Садись! Раздатчики пищи, встать! Приступить к раздаче пищи!.. Заканчиваем приём пищи, убираем со столов!.. Встать, выходи строиться!»

У свеженьких всё вызывало улыбку или недоумение. Столовая, действительно, прилично выглядевшая, оставила новичков равнодушными. Наоборот, с удивлением они смотрели на соседей по столам, которые жадно ели и строго контролировали движения руки раздатчика. Раздатчики же откровенно предпочитали свои чашки. Команда о конце обеда со стороны сержантского стола пришла ещё до того, как кто-нибудь успел прикоснуться к компоту. Сосед Митяя попытался было запить кашу стоя, тут же получил от сержанта затрещину, и ему пришлось искать шапку среди мелькавших сапог: все начали поспешно выходить.

Оставшиеся полдня молодым пополнением никто не интересовался. Солдат завели в ленинскую комнату, выдали по конверту и общую тетрадь на всех и, назвав адрес войсковой части, приказали написать домой. Когда в дверях появлялся сержант, кто-нибудь кричал «Смирно!», и приходилось подскакивать и тянуть руки по швам.

Ленкомната учебной сапёрной роты была типичной. Внимание человека, ни разу не бывавшего в казармах, могли приковать только стенды, озаглавленные «США — государство-агрессор» и «Китай — государство-агрессор»: всё большими чёрными буквами. Ниже приводились доказательства тезиса. Армейская ленкомната используется для политзанятий, которые проводятся несколько раз в неделю, поэтому она уставлена столами и имеет кафедру для оратора — замполита. Половину передней стены занимает портретная галерея членов политбюро ЦК КПСС. Рядом — тексты гимна страны и военной присяги, посвящённые той же партии. Все прочие украшения малоинтересны, зато солдаты точно знают, какая батарея здесь теплей и на каком месте можно спать так, чтобы не увидел замполит. Фотографии военного начальства (для данной эпохи Соколова, Ахромеева, Колдуновского и проч.) помещаются обычно со спины сидящих или сбоку от них.

После ужина вновь прибывшим указали их кровати, выдали постельное бельё. Всем приказано было побриться, окантоваться и пришить чистые подворотнички. Ни у Михи, ни у Митяя иголки и бритвенного станка не имелось. Пришлось занимать очередь и ждать других. Впрочем, много времени это не заняло. Несколько десятков молодых солдат умудрились резво поскрестись одной «Невой», привести в порядок форму, и вскоре все сидели в спальном расположении, стараясь придвинуться поближе к батареям отопления. Миха получил первый выговор за то, что не отдал честь сержанту, при этом ему пришлось ещё раз удивиться: к сержантам следовало обращаться на «вы». Он же был теперь «товарищем курсантом» учебного подразделения.