Книга 2: «Хозяин леса»

Глава 5. «Гномий дозор»

Утром Бьорн первым делом объявил себя здоровым. Сказал это, сидя на поваленном стволе и уже вторую минуту воюя с ремнём топора. Пряжка не желала подчиняться великому победителю перечного яда.

Рик сделал полшага к ремню, но Бьорн поднял палец:

— Поможешь — убью.

— Я просто рядом стою.

— Рядом — уже слишком близко.

Я заметил, что между ними три шага. По Бьорну, три шага всё равно мешали.

Грета тем временем заново бинтовала мою ладонь. Ожог выглядел лучше, чем чувствовался: пузыри не лопнули, кожа оставалась целой, но стоило согнуть пальцы, как под повязкой начинало печь. Я пошевелил большим пальцем и тут же получил по запястью. «Не трогай». — «Проверяю». — «Проверил вчера». Я попробовал сослаться на повторяемость научного подхода, Грета пообещала повторить удар.

Грета затянула последний виток бинта. Я дёрнул кистью, получил по пальцам и решил, что проверка закончена. Бьорн с другого конца лагеря одобрительно хмыкнул.

Торвальд и Ларс вернулись с другого берега, когда мы сворачивали лагерь. След Хозяина нашёлся выше по течению, возле старой каменной гряды, которую можно было использовать как переправу. Дальше отпечатки уходили на северо-восток. Торвальд не произнёс ничего про «он ведёт нас» и «это знак». Просто сказал: пока это лучший след по заказу, берём его.

Если уйдёт слишком далеко от маршрута — решим заново.

Переправа — набор мокрых камней, между которыми вода пыталась унести ноги, достоинство и рюкзак одновременно. Ларс перебрался первым, закрепил верёвку, Торвальд и Грета прошли без приключений. Вениамин на середине поскользнулся, повис обеими руками на верёвке и с очень серьёзным лицом выдал:

— Ненавижу воду.

— Огонь-то хоть любишь? — спросил Бьорн.

Веня подумал и признался: не всегда.

Гном смерил его взглядом и вынес вердикт: «Из тебя ещё может выйти нормальный человек».

Сам Бьорн перебрался без спешки, обеими руками держась за верёвку. На другом берегу сел на камень и только потом потребовал вернуть топор.

На другом берегу знакомый след нашёлся сразу. Я уже узнавал его сам — широкая лапа, когти, раздвоенная отметина в середине. Плохая новость: я начинал разбираться в отпечатках чудовища. Ещё несколько дней такого обучения — и можно открывать кружок юного следопыта для поваров с низким инстинктом самосохранения.

Хозяин шёл почти прямо. Иногда след исчезал на камнях, потом появлялся опять. Никаких кругов, попыток сбить нас или спрятаться. Ларс заметил это первым.

— Идёт прямо.

— Не принимай отсутствие хитрости за приглашение, — ответил Торвальд.

Мне формулировка понравилась. Книга внутри рюкзака шелестнула, но промолчала. Видимо, решила, что один разумный человек в отряде пока справляется без её помощи.

Часа через два лес стал суше. Мох перестал пружинить, у молодых веток ломались ещё зелёные концы, на нескольких кустах листья скрутились, словно середину лета им подменили концом осени. Возле маленького ручья я присел и опустил пальцы в воду. Грета тут же предупредила: «Только не пей». Я заверил, что уже обученный, она напомнила, что вчера я тоже так считал. Чутьё отозвалось слабой минеральной пустотой: вода не была совсем пресной, но нормальной её тоже не назовёшь.

Я сказал об этом Торвальду. Он коротко кивнул и двинулся дальше. Ларс уже уходил вперёд по тропе, а ручей остался за спиной вместе с очередным камнем, на котором соль едва чувствовалась.

Через полчаса Грета увидела мёртвую лису. Лежала у корней, без крови, без укусов. Ларс обошёл место, нашёл только её собственные следы. Грета проверила пасть, кожу, живот. Зверь был худой и явно обезвоженный. Я осторожно включил Чутьё: минеральный след почти отсутствовал, но делать из этого медицинский диагноз не собирался.

Торвальд кивнул на камень.

— Соль?

— Может быть причиной состояния лисы, а может и не быть. Чутьё видит пересушенные ткани и слабый минеральный след, но медицинский диагноз из этого я строить не собираюсь.

Бьорн, опираясь на топор, подвёл итог:

— Мало соли — плохо.

Я поблагодарил за экспертное заключение и предложил вернуть вечернюю лепёшку в счёт оплаты. Он посоветовал не наглеть.

След Хозяина прошёл в стороне от лисы и не остановился. Это тоже было фактом, почему — нет.

Ближе к полудню между деревьями показались серые холмы. В воздухе сперва появился дым, потом слабый запах серы и наконец то, на что Чутьё отозвалось сразу: соль. Очень мало, будто кто-то поднёс открытую солонку и тут же унес, но после нескольких дней странной воды запах казался почти праздничным.

На гребне стояли трое гномов. Двое с короткими арбалетами, третий с топором и бородой, разделённой на две косы. Он крикнул, чтобы мы остановились. Торвальд остановился. Бьорн рядом со мной тихо сказал: — Сейчас будет долго. — Знакомые? — Нет. — Тогда откуда знаешь? — Гномы.

В этом была логика, против которой трудно спорить.

Главного звали Бруни. Сначала он проверил, кто мы, потом зачем идём, затем увидел след, который Ларс показал у камней, и перестал считать нас обычными городскими идиотами. Полностью, правда, не перестал. Когда Торвальд сказал «Рогач», Бруни посмотрел на нас так, будто мы добровольно выбрали путь через печь.

Торвальд произнёс «Чёрный?» — Бруни ответил взглядом на след, потом на нас: похоже, да, и это плохо. Я отметил содержательность заключения, за что получил вопрос о профессии. «Повар». — «Сыр делаешь?» — «Нет». — «Тогда не повар». Так за три секунды моя карьера была уничтожена человеком, которого мне представили сыроделом и временным дозорным.

Бруни был сыроделом, временно превращённым в дозорного. «Временно» тянулось уже несколько месяцев: старая соляная выработка возле поста пустела, цены росли, Солевары объясняли это дорогими дорогами, тяжёлой добычей и ещё десятком причин, которые Бруни пересказывал голосом человека, готового лично засунуть весь список причин в шахту. Месяц назад мешок стоил пять серебряных. Теперь двадцать четыре. Даже я, человек, способный долго не замечать финансовую катастрофу, пока она не залезет в кошелёк обеими руками, понял: это уже не подорожание, а отдельный хищник.

Они хуже солили мясо, реже закладывали сыр и всё чаще ели еду, которую Бруни называл «временно приемлемой».

Сам пост стоял прямо у старой выработки: три каменных строения, навес, две тележки и чёрный провал шахты, из которого тянуло холодом. Бруни повёл нас туда, потому что Торвальд спросил, насколько всё плохо. Внутри на стенах ещё белели жилы, но многие стали тонкими, серыми и местами обрывались, как стёртые мелом линии.

На косяке мелом было написано: «Торрен должен Бруни кружку». — Кто такой Торрен? Бруни пожал плечами: «Уехал весной». Надпись стирать никто не собирался.

Один гном работал киркой в глубине, после нескольких ударов в корзину упали два белёсых кусочка размером с ноготь. Он посмотрел на добычу, выругался и полез дальше.

— Раньше за полчаса ведро набирали, — сказал Бруни. — Не чистой соли, конечно. Порода, грязь. Но ведро. Теперь за день иногда два.

Бьорн присел у стены и провёл пальцем по белой полосе. Не стал ни лизать, ни отламывать — только посмотрел на крупинки на коже и сдул их обратно в трещину. — И новые жилы? — спросил он.

— Есть. Дальше в горах. До них дорога дороже самой соли.

— Солевары выкупили? Бруни криво усмехнулся.

— А ты как думаешь?

Торвальд задал ещё несколько коротких вопросов: когда начала падать добыча, одинаково ли в других местах, что происходит с караванами. Бруни не изображал специалиста по всему континенту. Сказал только то, что слышал от своих: у соседней шахты та же беда, караваны приходят реже, цены растут почти каждую неделю.

Иногда соль есть на складе, но её придерживают, потому что завтра продадут дороже.

Я вспомнил городской рынок: утром продавец клянётся, что дороже уже не будет, вечером снимает старую цену и пишет новую. Для этого никакой магии Сапории не требовалось.

В углу стояли четыре мешка. Один полный, остальные завязаны почти у самого дна. Бруни ткнул в них пальцем.

— Это пост. Десять гномов. Мясо, сыр, лошади, козы. Раньше такой запас никто бы не считал. Сейчас каждый вечер считаем.

Я вдруг вспомнил маленький мешочек у себя в рюкзаке и впервые почувствовал себя человеком, который таскает по лесу не приправу, а деньги. Неприятное ощущение. Особенно если где-то рядом действительно ходит зверь, способный чувствовать изменения в лесу раньше нас. — Поэтому вы патрулируете? — спросил Рик.

— Поэтому тоже. Когда соли мало, дичь меняет тропы. Звери подходят к шахтам. Люди тоже.

Последнее он сказал без пояснений. Арбалетчики у входа сразу стали выглядеть понятнее.

Под навесом лежало доказательство того, почему гномы так злы на жизнь: серые лепёшки. Я поднял одну и постучал ею по столешнице, стол отозвался тише.

— Это считается едой?

— Третий день едим, — ответил Бруни.

— Живучесть ещё не делает блюдо съедобным.

— Я вообще-то не человек.

Аргументы закончились.

Бруни уже начинал злиться, зато рядом нашлись мука, козий жир, немного скального мёда, горный чабер и сушёный дикий лук. Соли тоже было чуть-чуть, но я специально не тронул её.

Спасать гномью экономику чудом я не собирался. Просто стало интересно: можно ли сделать нормальную походную лепёшку из того, что у них останется, когда соль станет ещё дороже. Книга под рубашкой тут же шевельнулась: «Только не спасай континент одной лепёшкой». Я пообещал ограничиться обедом. Она не поверила, но спорить не стала.

Рик без вопроса подошёл к миске и начал месить. Спросил только, сколько воды. Я назвал примерно, Грета поправила ему постановку пальцев, а Вениамин сам разжёг небольшой огонь под железной плитой. Бьорн делал вид, что смотрит только на тесто, но стоило пламени подняться выше нужного, бросил: «Ниже».

Веня убрал жар без спора. Вот и весь урок.

В тесто пошли козий жир, немного мёда, чабер и сушёный дикий лук. Бруни следил за мёдом с выражением человека, наблюдающего преступление, и выяснял, не будет ли сладко и как я вообще собираюсь готовить без соли. Я предложил подождать десять минут и уже потом лишать меня звания повара.

Первую лепёшку раскатал Рик. Форма напоминала карту страны, которую долго делили между соседями и в конце потеряли документы. Я положил её на плиту. Тесто зашипело, поднялись пузыри, по краям появилась корочка. Чабер и сушёный лук дали запах, мёд сгладил горечь, козий жир сделал тесто мягче.

Бруни потянулся к первой лепёшке ещё до того, как я снял её с плиты. На предупреждение «горячая» ответил: «Я гном». Я поздравил его с биологическим фактом и напомнил, что пальцы всё равно мясные. Он выждал ровно столько, чтобы сохранить достоинство, отломил кусок и принялся жевать с каменным лицом. И взял второй.

Один из дозорных спросил, как вышло, Бруни велел ему молчать и потянулся за третьим.

Только после моей провокации признал: для еды без соли — очень неплохо.

Через четверть часа мы пекли уже третью партию. Гномы перестали изображать безразличие, кто-то принёс другую траву, кто-то ещё муки. Книга нового рецепта не открыла, вместо этого на полях появилось сухое: «ОБЫЧНАЯ ЕДА. ТОЖЕ СЧИТАЕТСЯ». Земля, к счастью, тоже не задрожала, зато обед перестал быть наказанием. Бруни, доев второй кусок, всё равно напомнил, что соль нужна.

Я согласился: сыр без неё не сделать, мясо долго не сохранить, лепёшка не решит их проблему.

Он даже растерялся и спросил, что же я тогда доказывал. Я ответил: «Что без соли можно хотя бы не страдать за каждым столом». Решения для экономики континента у меня пока не было. Иногда этого достаточно.

После еды Торвальд вернул разговор к Рогачу. Бруни самого Хозяина не видел — и сразу это сказал. Следы видел. Иногда утром козы вставали мордами к лесу и отказывались есть, а на дороге появлялись огромные отпечатки. Иногда пропадали охотники. Иногда люди возвращались и рассказывали такую чушь, что Бруни советовал делить всё на четыре.

— Мясо Хозяина правда лечит? Бруни пожал плечами: «Говорят». Следом посыпались остальные легенды — про шкуру, которую не берёт клинок, рога ценой в несколько лет безделья, мясо, дающее силу, и чей-то особенно удачный кусок, якобы продливший жизнь. — Сам пробовал? — Князя? Нет.

Водой я подавился раньше, чем понял, что он говорил про мясо, Бьорн заржал, а сам Бруни даже не улыбнулся.

Торвальда интересовали не чудеса, а люди. Бруни назвал несколько групп, ходивших за Чёрным Рогачом: из одной вернулся один человек, из другой двое, третья пропала целиком. Возле поста зверь нападал редко, коз иногда не трогал, след мог возникнуть посреди дороги и исчезнуть через сотню шагов.

Когда Рик заметил, что в городе таких называют оборотнями, Бруни фыркнул: город у них половину изменённых хищников записывает в оборотни; здесь это рогачи, а старый чёрный — Хозяин. Никакого второго чудовища за двумя названиями не скрывалось.

Вениамин спросил Бруни, почему старого рогача зовут Хозяином. Тот предложил выбрать любую версию: живёт здесь дольше всех, остальные рогачи не ходят рядом; охотники любят давать имена тому, чего боятся. Веня спросил, боится ли сам Бруни. Тот переставил кружку подальше от края стола. — Конечно. Я шахту тоже боюсь, когда крепь трещит. Так что слушаю. Страх полезный, если не заставляет бежать не глядя.

Бьорн одобрительно хмыкнул.

Людей, которые действительно видели Хозяина близко, Бруни знал по рассказам: старый козопас уверял, что зверь прошёл мимо стада и не тронул ни одной козы; охотник без двух пальцев клялся, что его намеренно загнали к обрыву. Бруни одинаково не доверял обоим. Торвальд не стал вытягивать из противоречий красивую теорию.

Бруни не советовал верить истории только потому, что она страшная: страх, по его словам, портит память не хуже выпивки. Ларс, почти не участвовавший в разговоре, заметил: «Следы лучше». Бруни тут же признал в нём умного человека, узнал, что перед ним следопыт, и передумал: «Ещё хуже. Эти потом полдня смотрят в грязь и говорят одно слово».

Ларс немного подумал и ответил: «Бывает».

На этот раз Бруни рассмеялся. Торвальд вернул карту на стол, историй мы собрали достаточно, фактов всё ещё было мало.

Бруни ещё собирался показать на карте овраги, когда из шахты донёсся визг — тонкий, мерзкий, как спор мышей в железном ведре. Гномы у стола одновременно замерли. «Только не опять». — Что опять? — Чеснокрылы. Слово я сначала принял за шутку.

Из чёрного провала вдруг вылетела летучая мышь с белой луковицей вместо туловища, и Сапория ещё раз доказала, что моё чувство нормы ей не требуется.

Первая тварь пошла на ближайшего гнома. Бруни встретил её лопатой плашмя, Чеснокрыл хлопнулся о камень и остался цел. «Не рубить! Вонять будете неделю!» — заорал он, когда Грета уже вытаскивала нож. Нам раздали лопаты. Вениамин посмотрел на свою лопату с академическим недоверием. К подобной специализации его явно не готовили. В учебной программе обнаружился серьёзный пробел.

Из шахты полезли остальные. Чесночный запах ударил по глазам, слёзы пошли сразу. Мы отбивали тварей плашмя, стараясь не разрубать луковицы. Бруни работал лопатой так уверенно, что я начал подозревать: в горах действительно существует тайная школа боевой сельхозтехники.

Один Чеснокрыл проскочил над моей головой и пошёл на Вениамина. Веня замахнулся поздно, отступил, тварь развернулась. Я крикнул пригнуться, но он вытянул палец, и маленькая искра ударила точно в край крыла — не в тело, не в шахту и, что особенно приятно, не в Бруни. Чеснокрыл сорвался вбок и прошёл в ладони от лица Бьорна, гном пригнулся и добил его топорищем уже на земле. Несколько секунд рассматривал обугленную перепонку, потом ткнул в Веню пальцем: «Ещё раз так. Маленько».

Веня переспросил, правильно ли понял, и получил короткое «так же».

Следующая волна пошла ниже. Вениамин больше не пытался накрыть всё огнём: одному подпалил край крыла, второго заставил уйти вверх, а по команде Торвальда сделал перед входом низкую полоску пламени, не выше щиколотки. Стая шарахнулась обратно в шахту. Веня побледнел, огонь дрогнул, но не вырос, когда всё кончилось, он сел прямо на землю с трясущимися руками.

Бьорн подошёл, ещё раз посмотрел на крыло у сапога и сказал: «Нормально». Веня поднял голову, будто хотел переспросить, и гном тут же добавил: «Не порть момент».

Бруни тем временем собрал целые тушки, одну вскрыл и показал начинку. Внутри действительно были плотные чесночные дольки — не «похожие на чеснок» магические железы, а чеснок в самом буквальном и довольно оскорбительном смысле. Бруни заверил: целая оболочка хранит их годами. Рука сама дёрнулась к рюкзаку. Книга немедленно написала: «НЕ ЕШЬ СЫРЫМ». Я возмутился, что даже не собирался. «Именно поэтому предупредила заранее». Грета заметила уже мой второй порыв — к третьей тушке. «Два». — «Один». — «Два маленьких». Я начал торговаться за третий, но она произнесла моё имя тем самым тоном, после которого цифры обычно уменьшаются сами. Бруни расхохотался и выдал мне две тушки.

Рик понюхал свёрток и предположил, что теперь нас найдёт любой зверь за пять километров. Ларс заметил, что зато вампиры не подойдут. — Здесь есть вампиры? Ларс пожал плечами. Я решил больше не расширять кругозор.

Перед уходом Бруни нарисовал на карте сухую гряду и старые овраги. След Хозяина, если держится, должен вывести туда. Ещё севернее последние недели видели большую волчью стаю. Это мне понравилось значительно меньше чеснока.