Точка отсчета
– Не очень-то и хотелось – пробубнил Ефим Захарович – Мне старых неприятностей хватило, новых не надо.
Олег, заметим, тоже совершенно не расстроился, узнав, что Берг с ним не желает общаться просто в силу того, что ему была нужнее беседа с его коллегой. В этом дуэте именно она отвечала за реставрацию картин и потому являлась отличным экспертом в области живописи.
– Итак – налив чаю Олегу, женщина уселась за стол и подперла подбородок пухлой рукой – Рассказывай.
– Георг Филипп Ругендас – произнес Ровнин.
– Немецкий мастер семнадцатого века – в тон ему ответила Ольга Алексеевна – Из семьи потомственных художников, «баталист». Не гений, но и не ремесленник, дело свое знал хорошо. В «Эрмитаже» шесть его картин висит, еще пять, насколько мне известно, разбросаны по частным коллекциям. Что еще? Сыновья у него были очень толковые, много новаций в техники офорта, акватинты и меццо-тинто привнесли.
– Это все?
– Олег, ты говоришь слишком мало для того, чтобы я поняла, что ты хочешь от меня узнать.
– Может есть нечто такое, что может заинтересовать мое ведомство?
– А, вот ты о чем – кивнула женщина – Ясно.
Что она, что ее напарник знали о том, кем на самом деле является их гость. И не только это, они были осведомлены о том, что для некоторые обитатели Москвы слово «ночь» пишут с большой буквы. Но оно и не странно. Эти двое работали со старыми вещами, теми, которые прошли сквозь время. А за старым золотом очень часто стоит старая кровь. Она пролилась не вчера, все так, но кровь есть кровь, и по ее следу даже века спустя могут прийти те, кто захочет за отомстить за чью-то смерть или забрать то, что по праву считает своим.
Да, эти мастера были вроде того пианиста на Диком Западе, в которого нельзя стрелять, потому что он играет, как умеет. Но это останавливало не всех и не всегда. Да и люди, живущие здесь и сейчас, тоже нет-нет, да и создавали проблемы обитателям Хлебного переулка, вроде как та парочка с картиной Маковского, которая решила убрать и тех, кто отреставрировал полотно, поврежденное ими во время бойни в квартире, когда они убивали несговорчивую родню. И не подоспей Олег вовремя, кто знает, чем бы все кончилось?
Впрочем, эти двое, зная многое о многом, в отличии от антикваров из Столешникова все же предпочитали ходить по самому краю неведомого, не залезая глубоко в дебри ночной Москвы. Им было важнее делать то дело, которое нравится, чем пытаться как можно больше заработать и узнать то, что им не нужно.
– Пару недель назад к нам заглядывал Север – помолчав, произнесла Кузнецова – Ты же его знаешь?
– Конечно – кивнул Олег – Известный персонаж.
Как на самом деле звали коренастого мужичка ростом в полтора метра, с носом-картошкой, пудовыми кулаками и глазами-бусинками, не знал никто. Как, собственно, и о том, кто он такой есть вообще. Единственные три вещи, которые о нем были доподлинно известны, это то, что прибыл в Москву он откуда-то из Восточной Сибири, что никому никогда не прощает своих обид и то, что у него есть талант находить старинные вещи из числа тех, которые принято называть «артефактами». Он не был Хранителем кладов, вроде погибшего в прошлом веке Митрохина, спрятанные в земле или иных местах сокровища ему не повиновались, и он их не слышал, но отыскать некий предмет, если тот находился, скажем так, в свободном обороте, был способен. И, разумеется, не за так, а за хорошие деньги, до которых был очень жаден.
Кстати, некто Леха Птицын, который обладал тем же даром, и до явления Севера народу являлся единственным на весь город и область специалистом подобного профиля, отталкиваясь от внешности и алчности конкурента, утверждал, что в том течет кровь подземных карликов вроде гномов, которые обитают под Баргузинским хребтом, который как раз в Восточной Сибири и расположен. Мол, спуталась его мамаша с одним из них, причем, возможно, не просто так, а за денежку. Правда это была или нет никто не знал, но все заинтересованные лица были в курсе, что, во-первых, доходы Птицына после появления конкурента здорово упали, а, во-вторых, то, в одну недобрую для Лехи ночь он у своего подъезда встретил Севера, после чего две недели провел в травматологии Первой Градской больницы. По природной сути своей, Птицын, вообще-то, был не человек, а перевертыш, но даже у них нос, челюсть и ребра срастаются не сразу.
Впрочем, больше ничем криминальным Север не отметился, по крайней мере так, чтобы у отдела появились к нему вопросы, требующие ответа, потому и в поле его зрения он особо не попадал. Хотя, конечно, тот же Ровнин все же держал его «на карандаше», предполагая, что рано или поздно этот карлик с пучками рыжих волос, торчащими из волос, ему все же для чего-то понадобится. Кстати, именно потому он тогда, использовал кое-какие свои связи и спустил дело об избиении Птицына «на тормозах», при этом сделав так, чтобы Север про это непременно узнал. Нарушить он при этом ничего не нарушил, это были внутренние разборки тех, кто живет под Луной, да и, правды ради, неправ был Леха. Вот какое ему дело, с кем именно согрешила мама конкурента? Это дело семейное, в него посторонним нос совать не следует, так что Север был полностью в своем праве.
– Так вот мне рассказывали, что он тоже интересуется картинами Ругендаса – продолжила Ольга Алексеевна – Вернее, двумя из них.
– Двумя? – насторожился Олег – Одну я вам, пожалуй, прямо сейчас назову. Это «Гибель всадника». Так же? А вторая какая?
– «Всадник на закате» – ответила ему женщина – Это единственные парные полотна, нарисованные данным мастером. В принципе, в те времена подобное не являлось редкостью, много кто и из немцев, и из голландцев, и из фламандцев рисовал парные картины. Вельможи любили вешать их друг напротив друга в своих домах, находя в подобном какой-то особенный шик. Но непосредственно Ругендас ни до, ни после этого не делал. Да и эти он не очень жаловал, потому продал их за бесценок какому-то купцу из числа тех, что ездили по провинциальным городкам и скупали живопись для перепродажи в других странах. Шведы, датчане, да и наши предки охотно приобретали рисунки европейских художников.
– Но мне кажется, это не все, Ольга Алексеевна – глянул на собеседницу Ровнин – Есть еще что-то. Так же?
– Есть. Но сразу скажу – ранее я излагала факты, которые не вызывают сомнения, поскольку подтверждены документально, а теперь ухожу в плоскость легенд и преданий.
– Уходите – мигом согласился оперативник – Главное меня с собой прихватите.
– Младший сын Ругендаса Иеремия, будучи уже стариком, как-то рассказал о разговоре с отцом, который у них случился незадолго до того, как Георг Филипп скончался от инсульта. Так вот вроде бы тот рассказал ему, как перед свадьбой съездил в Шварцвальд. Слышал о таком месте?
– Ну, так – Ровнин покрутил пальцами в воздухе – Гауф, «Холодное сердце». Михель, Стеклянный человечек, все такое…
– Именно. Это очень непростое место, в котором со времен римлян пролилось немало крови. Кстати, почти два века леса и горы Шварвальда стояли почти безлюдные, их опустошила сначала чума, а после большая резня 1525 года. Можно было идти несколько дней и встречать только оленей и медведей. И только в семнадцатом веке там более-менее снова появились селения. Правда, люди все равно не отходили далеко от своих домов и без нужды не шастали по лесам, боясь потерять не столько жизнь, сколько душу. Особенно же они избегали появляться в окрестностях горы Шписсхорн, на вершине которой, по слухам, обитал какой-то могущественный колдун.
– И наш художник поперся именно туда? – предположил Олег.
– Нет – с легкой ехидцей произнесла женщина – Не угадал. Но он оказался неподалеку от этих мест. Дело в том, что в Шварцвальд он прибыл не просто так, его нанял какой-то местный богатей, пожелавший, чтобы его портрет написал мастер, который обучался своему ремеслу в Риме. Ну, вот считал этот человек, что свои так, как итальянцы не смогут нарисовать, но при этом, являясь патриотом, не желал отдавать свои деньги каком-то иностранцу. А Ругендас был именно таков – сам немец, но учился в Италии.
– И что случилось дальше?
– Дальше? – Ольга Алексеевна отпила чуть остывшего чаю – А дальше вышла очень интересная история.
Глава четвертая
– Умеете вы интригу нагнать – рассмеялся Олег – У меня даже мурашки по спине побежали.
– Вот и Георг Филипп, если верить тому, что рассказывал его сын, испытал нечто подобное. Хотя нет, твои мурашки по сравнению с его испугом так, мелочь.
– Ну не томите!
– Ладно – улыбнулась Кузнецова – Не поладил Ругендас с тем богатеем, вот какая штука. такое, пусть и нечасто, но в те времена в Европе случалось.
– А почему нечасто?
– Потому что выражение «художник должен быть голодным» придумали в относительно сытом конце девятнадцатого века, когда все более-менее пристойные художники жили вполне себе ничего, а если и голодали, то только по причине собственной лени и чрезмерного эгоизма. Но вот веком ранее принцип «как потопаешь – так и полопаешь» в этой среде работал точно часы, потому ответ «да» был единственно верным, что бы тебе не предложили изобразить. Причем исключений не существовало. Вот, например, Жан-Антуан Ватто. Мастер из мастеров, создал стиль «рококо», ломал каноны, соединял живопись с театром, авторитетов не признавал, никого не слушал, эдакий бунтарь «галантной эпохи», но от частных заказов все же не отказывался. Нонконформизм нонконформизмом, а кушать все хотят. Так он француз, то есть по умолчанию шалопай, а мы говорим о немце, который уважение к деньгам приобретает еще в утробе матери.
– Ну да, все так.
– Короче – не знаю уж, что выступило причиной, в цене ли стороны не сошлись или в Ругендасе по молодости лет все же взыграло самолюбие художника, которому предложили нечто, порочащее цеховые основы, но факт остается фактом – выставили нашего творца за пределы поместья, причем вечернею порой. Может, еще и прощальный пинок напоследок отвесили. И скажу тебе так – он легко отделался. Могли и собак спустить.
– Могли – снова не стал спорить Ровнин, который, благодаря одной давней беседе в Ленцем, бывавшим в Германии приблизительно в то время, о котором шла речь, имел некоторое представление о тогдашних временах и нравах.
– В результате пришлось бедняге Георгу Филиппу возвращаться в город одному, ночью и пешком. И лично мне неизвестно, какое из этих трех обстоятельств печалило его более всего. Начнем с того, что расстояние от поместья, из которого его на ночь глядя попросили, до ближайшего городка, а, может, и просто селения, было весьма изрядное. Не стану врать, название его не знаю, но, если верить рассказу сына, километров под сорок пути до него было. Это и днем немало, а уж в темноте, да через лес, причем такой, о котором даже при солнечном свете шепотом говорят… И самое главное – словом не с кем перекинуться. Когда человеку страшно, это ведь очень важно, чтобы кто-то был рядом. Тогда не так поджилки трясутся.
– Так, а чего он неподалеку от усадьбы не заночевал? – удивился Олег – Не под забором, разумеется, но где-то поблизости. Сел под куст, дождался рассвета, да и пошел по свету.
– Не знаю. Но, думаю, на то имелась причина, причем веская. Так или иначе, двинулся художник в путь, благо дорога имелась, причем такая, которую и в темноте видно. Не тропинка какая-нибудь. И все бы ничего, но в одном из месте проходила она аккурат поблизости от упомянутой мной ранее горы.
– Где, по слухам, жил колдун – в тон рассказчице добавил Ровнин.
– Именно. И надо же было такому случиться, чтобы в ту ночь там начало твориться нечто непонятное и недоброе, причем как раз в то время, когда Георг Филипп оказался рядом с поворотом на Шписсхорн. Сначала мимо него проскакал всадник, погонявший лошадь, а следом за ним мчались преследователи, все как один в черных масках, скрывавших лица.
– Судя по названию второй картины, эти ребята всадника догнать сумели – предположил оперативник.
– А как же! И догнали, и убили. Причем не просто так. Они его длинными железными гвоздями к дереву прибили, глаза выжгли, а в сердце загнали осиновый кол.
– Классика жанра – кивнул Ровнин – По три гвоздя в ступни, чтобы после смерти ходить не мог, по три в руки, чтобы исцелить себя не смог, пепел можжевельника в глазницы, чтобы его душа не смогла найти своих убийц и так далее. Все как положено при уничтожении чернокнижников. Кстати – полная чушь. Ну, кроме гвоздей в ноги, это работает. Не совсем так, но работает.
– Это ты знаешь, что чушь, а они в то, что делали, верили. Впрочем, не это главное. Ругендас, невольно ставший свидетелем происходящего, дождался, когда убийцы, убедившись в том, что их жертва окончательно и бесповоротно мертва, покинули место преступления и потихоньку двинулся вслед за ними, поскольку дорога имелась только одна, а в лес он бы и под страхом обезглавливания не сунулся. Ближе к полудню бедолага добрался до заветного селения, где в первой же попавшейся харчевне добросовестно надрался до потери пульса.
– Но это же не конец истории?
– Конечно нет. На утро Георг Филипп проснулся в арендованной им комнате и первое, что увидел, так это две картины. На одной из них всадник галопом летел по вечернему лесу, а на втором он же лежал убитым около огромного дуба, очень похожего на тот, к которому накануне ночью неизвестные злодеи приколотили гвоздями свою жертву. Руку свою Ругендас, разумеется, ни с чем спутать не мог, но как он эти две картины рисовал, не помнил совершенно.
– Ну, с учетом того, что товарищ надрался до поросячьего визга…
– Понятное дело – согласилась с ним женщина – Но все равно эти две работы являлись для Ругендаса чем-то вроде нежеланного ребенка от нелюбимой женщины. Вроде бы твоя плоть и кровь, но никакой радости от их существования у художника в помине не было. Скорее наоборот, они его жутко раздражали, напоминая о той жуткой ночи и собственном страхе. Вы, мужчины, многое из памяти выкидываете, и плохое, и хорошее, но те случаи, в которых вы проявили слабость или откровенно струсили, всю жизнь забыть не можете. Такова ваша природа.
– Не задумывался на эту тему – признался Олег.
– Значит, ты счастливый человек. А Ругендас для себя этот вопрос решил просто. Он уже через неделю обе картины продал заезжему голландскому купцу по десять нидерландских талеров за каждую. Кстати, весьма неплохая цена. В Германии тогда бушевал денежный кризис, единой валюты не было, потому всякий властитель чеканил свою монету, в которой серебра, случалось, вовсе не имелось. Голландцы же, хоть тоже и мудрили иногда, все же старались лишний раз в данной связи черту не переходить, потому что о репутации своей пеклись.
– Ясно. И отправились картины гулять по белу свету.
– Именно. Причем Георг Филипп настолько эти работы недолюбливал, что ни в заметках своих, ни где-то еще о их существовании даже не вспоминал. И если бы не рассказ, который сначала выслушал, а после записал его сын, так они бы и числились в каталогах «Всадник на закате» и «Гибель всадника» как «рисунки неизвестного европейского мастера, предположительно семнадцатый век». Стиль Ругендаса можно смело называть классическим, в такой манере тогда работала масса художников, а каких-то индивидуальных штрихов, свойственных только ему, Георг Филипп не имел. Еще, пожалуй, стоит добавить, что он никогда больше не наведывался в Шварвальд, даже тогда, когда вошел в чины немалые и его к тому долг принуждал. Ему было проще сложить с себя обязанности, чем туда отправиться. Ну что, интересную историю я тебе рассказала?
– Более чем – кивнул Ровнин – Как минимум познавательную.
– Радостно слышать. Кипяточку в чашку подлить?
– Пожалуй, нет – отказался оперативник – Но есть еще один вопрос.
– Да хоть два.
– Скажи, Север справки наводил о какой из картин? Той, которая «Гибель»?
– Как раз нет – Ольга Алексеевна хрустнула сушкой – О другой, которая «Всадник на закате».
– Любопытно – медленно произнес оперативник – Хм. И что, вы ему помогли?
– Я – нет – качнула головой реставраторша – И Фима тоже. Хотя нет, не так. Я сказала, что эта картина два года назад точно находилась в Москве. Просто мне довелось ее видеть лично в коллекции одного собирателя. Но тут вот какая штука – человек этот год назад, увы, скончался, а его единственная доченька не собиралась продолжать дело батюшки и сразу после вступления в права наследства быстренько его галерею распродала.
– Как водится за копейки?
– Да сейчас! – фыркнула его собеседница – Такие дуры да дураки где-то в девяностых остались. Нет, теперь народ поумнел. Конкретно эта обзавелась неплохим консультантом, причем не из наших, московских, а питерцем, сформировала картины в очень грамотные лоты по принципу «немного хлама, немного середнячков и пара настоящих вкусняшек», довольно шустро расторговалась, после продала отцовскую квартиру и свалила то ли в Швецию, то ли в Чехию. Я точно не помню. Так вот «Всадник» наверняка находился в одном из лотов. Некуда ему было деваться больше. Не того калибра картина и автор, чтобы за него, как за отдельный шедевр, кто-то боролся.
Выйдя из мастерской, Олег неторопливо двинулся в направлении Малого Ржевского переулка, а после добрался и до его старшего брата, Большого Ржевского. Впрочем, данные частности он не фиксировал, просто шел себе и шел, раз за разом прогоняя услышанное от Кузнецовой и подставляя кое-какие детали в помаленьку возникающую в его голове картину происходящего. Да, лакун в ней хватало, но тот хвостик, ухватившись за который можно потихоньку начать разматывать клубок, он, похоже, отыскал. Оставалось только заполнить пустоты фактами.
Выйдя на Новый Арбат, Ровнин глянул на часы, поморщился, вздохнул, достал мобильный телефон и набрал номер Баженова. Шансов на то, что Славян ему ответит почти не имелось, он наверняка сейчас проводит время с Аглаей и точно не захочет менять это во всех смыслах увлекательное занятие на общение с коллегой. Последнее, кстати, некоторым образом характеризовало его с положительной стороны, ибо раньше, выбирая между женщиной и работой, Славян всегда отдавал предпочтение последней, а тут вон, стал ценить каждое мгновение, проведенное с красавицей-медиумом. То есть – серьезно к отношениям относится. Изменился, выходит, лихой гуляка Баженов.
Как друга Олега эта трансформация радовала, а вот как коллегу нет, потому что нужная ему информация будет получена не сейчас, а завтра. Понятно, что временной разрыв невелик, но ко времени Ровнин с годами привык относиться с немалым почтением. Не было в его лексиконе фраз вроде «днем раньше, днем позже», потому что он знал, что этот потерянный день отделу после может очень дорого обойтись.
Впрочем, и лошадей гнать, не разбирая дороги, он тоже привычки не имел. Скажем так – теперешний Олег тому пареньку, что когда-то давно в Саратове ринулся задерживать иномарку с «братками», скорее всего, уши бы надрал, да так, что Чебурашка позавидует.
Что до текущей ситуации, то, в принципе, еще есть Антонов, который за господином магистром тоже следил, но Васек может рассказать только о том, что видел сам, а Славян владеет всей информацией. Ясно, что половина лучше, чем ничего, но…
– Чего тебе? – раздался в трубке недовольный голос Баженова.
– Есть пара вопросов – не выдал своего удивления Олег.
– А до завтра они не подождут?
– Подождут. Но мне бы сегодня.
– Олежка, мы в кино собрались – проворчал коллега – Побойся бога! Ну или кого ты там опасаешься еще?
– А сеанс на столько? – уточнил Ровнин
– На девять. Вот сейчас Аглая мороженку доест, после мы еще немножко в кафе посидим и отправимся смотреть на новые приключения Джека Воробья.
– Капитана Джека Воробья – услышал Олег девичий голос.
– Ах да, извини. Капитана Джека Воробья.
– А в каком кинотеатре вы собираетесь на них глядеть? – уточнил оперативник.
– В «Художественном».
– Замечательно – обрадовался Ровнин – Это, значит, вы в кафе у «Арбатской» обосновались? Слева от метро, под навесом?
– Ну да.
– Все, сидите там. Через семь минут буду. И скажи Аглае, что еще одна порция мороженого с меня.
– Не хватало еще. Я ей сам еще одну порцию куплю!
Те времена, когда Олегу была нужна карта, чтобы добраться по городу от одной точки к другой давно ушли в прошлое, теперь он, пожалуй, с иными москвичами мог поспорить в вопросах знания топографии столицы. Одно дело ездить год за годом одними и теми же маршрутами, что, собственно, и делают горожане в массе своей, и совсем другое обойти своими собственными ногами все его уголки, от центральных площадей до самых глухих и вонючих закоулков, таких, куда даже бомжи не рискуют забираться.
– Привет – помахала рукой оперативнику девушка, сидящая за столиком и с аппетитом уплетающая мороженое из креманки – Рада тебя видеть.
– Ровнин пришел ровно через семь минут – глянул на часы Баженов – Если к твоей правильности и занудности добавится еще и пунктуальность, то в один прекрасный момент я выстрелю тебе в спину.
– Чего это? – полюбопытствовал Олег.
– Потому что с тобой тогда станет совсем невозможно работать.
– Ты не сможешь – рассмеялась его спутница.
– С ним таким работать? Разумеется, не смогу.
– Выстрелить в спину – пояснила Аглая – Да и в лицо тоже. Он же твой друг.
– Который нахально этим пользуется – гротескно сдвинул брови Баженов – Прямо на шею садится. Вот у меня свидание с девушкой, о которой я всю жизнь мечтал. И чего? Приперся, сейчас начнет свое фирменное «бу-бу-бу» делать и все испортит.
– И еще мороженое у тебя отожму – невозмутимо подтвердил Ровнин и тут же подкрепил слово делом – Ты языком метешь, а оно тает. Да, Аглая, прости, не поздоровался. Просто на меня твой спутник сразу так набросился, что я дар речи потерял. Нет слов – буду мороженое есть. А он пусть говорит.
Аглая снова рассмеялась, и Олег поневоле ей залюбовался.
«Красивая девчонка выросла» – сказала про нее тетя Паша, когда девушка-медиум пару месяцев назад заглянула в отдел. Кстати, нужный дом в переулках Сухаревки она отыскала без особых проблем, что о многом говорило. Впрочем, не исключено, что и здание просто выбросило белый флаг перед этой молодой совсем барышней.
При этом в чем ее красота Ровнин, пожалуй, сказать и не смог бы. Бывают женщины, рожденные завоевывать мужчин, с точеными фигурами, длинными ногами, с безукоризненными чертами лица, эдакие женщины-победители, судьба которых дарить миру себя, как эталон. Тут же ничего такого вроде и не было, девушка как девушка. И уши у нее чуть-чуть оттопырены, и не блондинка она, что нынче в моде, и идеальных пропорций нет, однако же глянув на Аглаю всего-то один раз, мужчина волей-неволей попадал под ее… Не очарование, нет. Тут было нечто большее. Аглая была как летний рассвет, обещающий славный теплый денек, или цветущий луг, напоенный ароматом цветов, или короткий весенний дождь, который не бесит тем, что он тебя намочил, а, наоборот, радует своей свежестью и тем, что зима теперь уже точно надолго ушла. В ней было нечто такое, что даже в душе очень плохого человека способно вызвать какое-то доброе воспоминание. Может, конечно, когда эта свежесть юности из нее уйдет, а это случится непременно, ибо время есть Великий Уравнитель, все будет обстоять иначе, но сейчас…
Сейчас Олег прекрасно понимал Баженова, который как-то сказал, что он за нее любого убьет. За такую девушку – можно. Главное, чтобы она потом про это не узнала, потому что подобная информация стала бы даже не началом конца, а собственно, финалом отношений. С миром Аглая покуда пребывала в блаженно-романтических отношениях, то есть верила в то, что хороших людей больше, чем плохих, в то, что каждый имеет право на второй шанс, что даже гули не такие уж хищники, просто так судьба распорядилась и тому подобную небывальщину.
– Спрашивай – демонстративно глянул на часы Баженов – У нас скоро «Черная Жемчужина» паруса поднимать начнет. Не думаю, что вторая часть будет лучше первой, потому что куда уж лучше, но вдруг?
– Йо-хо-хо и бутылка рому – облизав ложечку, пропел Ровнин – Ладно, ты мне вот что скажи – наш фон-барон по музеям ходил?
– В Третьяковке был разок – подтвердил Славян – Факт. Еще в Манеж наведался, там выставка икон с весны идет. Вроде все. А тебе это зачем?
– Есть у меня одна мыслишка – задумчиво произнес Олег – Пока из разряда «а вдруг».
– Если ты из-за меня говорить не хочешь, я могу отойти – сказала Аглая, причем в данном случае ни о какой обиде вроде: «я, выходит, тут лишняя» речь не шла. Ее слова были именно тем, чем и казались, она просто хотела облегчить жизнь своим соседям по столику.
– Да чур тебя! – даже чуть смутился Ровнин – Даже не думал ни о чем таком. Просто правда пока у меня идея даже не на стадии полуфабриката. Так, тень, отблеск, утренний туман.
– Вот видишь, душа моя, как ты действуешь на окружающих? – хохотнул Баженов – Уж на что наш Олежка на работе свихнулся, а с тобой вон, снова на человека становится похож. «Отблеск», «утренний туман». Еще чутка – стихи писать начнет.