– А цену действительно дают хорошую? – поинтересовалась я.
– Цена-то хорошая, – задумчиво пробасил Соломон, выуживая мошку из лопатообразной бороды, – да клиент не разбирающийся, видно, для кого-то другого покупает. Даже слишком хорошая цена, – почему-то недовольно заключил он.
Я знала, что Соломон обожал Алексея, действовать во вред ему не мог, поэтому искренне удивилась:
– Так в чем же дело? Какая разница, для кого он картину приобретает?
Соломон подумал и задал вопрос мне:
– А почему раньше не покупал? Он тут часто вертелся, и не один. Я его запомнил, я же портретист. А когда Лешка исчез, ко мне какие-то люди приставать стали, а потом две его картины спереть хотели. И все просят показать остальные его работы, особенно пейзажи, написанные на природе. А я их и сам не видел!
Я насторожилась. На прошлой неделе история с пропажей казалась не очень серьезной и, предлагая эту историю Дирижаблю, я хотела, скорее, мистифицировать читателей, а, заодно, и сделать рекламу Алексею, тем более, что материалы о нем уже публиковала. Но, похоже, дело заслуживало более пристального внимания.
– Мадам, вам нравится Тернер? – раздался тихий мелодичный голос.
Я обернулась.
Добрыми, темными, как сливы, глазами на меня смотрел маленький пожилой человек в широкополой шляпе.
Я удивилась:
– Откуда вы знаете?
– Я посещаю синагогу, часто захожу сюда и вижу, как вы любуетесь пейзажами молодого художника. Я ими тоже восхищаюсь.
– А что, по-вашему, общего у Тернера и Алексея?
– Настроение, – мадам, – настроение. Все зыбко, все туманно. Под легкой дымкой их полотна скрывают огромный талант.
Я с интересом разглядывала странного человечка, потом спросила:
– Вы искусствовед?
Улыбка скользнула по его лицу:
– Искусствоведы препарируют красоту, не чувствуя ее. А я обычный человек, и мое мнение гораздо дороже. Знаете, почему? Мне безразличны условности и каноны, я, вопреки им, наслаждаюсь талантом еще при жизни мастера, даже если он не признан. Правда, реальной пользы художникам мое восхищение, к сожалению, не приносит. Кстати, я видел, как уезжал автор наших любимых пейзажей.
– На черном джипе? – почему-то спросила я и почувствовала, что попала в десятку.
– На серебристой тойоте, – безмятежно сообщил собеседник.
Я оторопела. Такая тойота ассоциировалась у меня только с Дирижаблем. Попыталась представить, как Дирижабль, весь в фиолетовом, похищает Алексея, а затем в подвале пытает его маникюрными Стасиными ножницами, требуя скинуть цену на полотна. Получилось смешно.
Человечек терпеливо ждал, пока я переварю информацию. А потом печально добавил:
– Я думаю, он умер.
Он был неплохим физиономистом и, наблюдая за мной, не стал дожидаться вопроса:
– С утра не лице художника была маска смерти. Вы знаете, что это такое?
Я читала, что перед смертью лицо человека становится абсолютно, неестественно симметричным, и это называется маской смертью. А у Стасевича правая бровь и угол рта всегда были слегка приподняты. Сочувственно покачав головой, человечек вздохнул и
зашагал прочь, похожий на зловещего черного ворона.
Я, оторопев, проводила его взглядом, и решительно направилась к Соломону:
– Ты можешь описать того настойчивого покупателя?
Он быстро сделал набросок в моем ежедневнике. Портрет ничем не напоминал Дирижабля или его знакомых из джипа, по крайней мере, тех, кого удалось разглядеть. И я с облегчением вздохнула. Судя по изображению, покупателем был крепкий мужчина средних лет с квадратным лицом, прямыми бровями, волевым ртом, пристальным взглядом широко расставленных светлых глаз и коротко стрижеными волосами. Он очень напоминал военного.
Я огляделась, но никого похожего не заметила. Но у меня возникло смутное ощущение, что это лицо мне знакомо.
А потом у нас с Соломоном состоялся небольшой военный совет с привлечением еще одного художника – худого и язвительного Федора. Мы постановили: картины Алексея на Монпарнасе до возвращения автора не выставлять и постараться узнать его адрес.
– Надо бы Лешкины работы спрятать не дома, а где-то в надежном месте, – рассудительно сказал Соломон. – А то проследить могут.
– А то тебя до надежного места не проследят! – язвительно заметил Федор.
Меня осенило:
– Ребята, а, кроме вас, здесь еще человек пять найдется, которым можно доверять?
Ребята задумались.
– Найдется, – решительно сказал Федор. – Я полностью согласен: если каждый из нас возьмет по картине, то фиг за всеми проследишь!
Похоже, нам всем не хватало острых ощущений. Точку в разработке операции поставил здравомыслящий Соломон.
– И, повторяю, мы не должны держать Лешкины полотна дома, их нужно передать на хранение друзьям или родственникам, – невозмутимо добавил он.
Мы с Федором переглянулись, хотели рассмеяться, но почему-то передумали. Потом я набрала номер Дирижабля. Он был заблокирован. Ромка тоже не отвечал, и я позвонила Жукову, который, как выяснилось, болтался в баре с какими-то знакомыми.
– Мы же завтра договорились расслабиться! – обиженно попеняла я, но Жуков не смутился.
– Ромка звонил, – сообщил он. – Там у них какие-то странные вещи творятся, завтра приедет, расскажет. А если не приедет, то мне, думаю, придется смотаться к нему. Зинаида, скажи правду, ты знала подробности убийства, или накаркала, как всегда?
– О чем ты? – обиделась я еще больше. – И почему к Ромке должен мотаться именно ты?
– Убитый мужик, которого там нашли, весь искромсан, и у него почка изъята.
– Для пересадки?! – похолодела я.
– Не знаю, но сомневаюсь. В любом случае милиция на ушах стоит, а механизатор Спиридон несет невесть что, перепугал всех.
– Спьяну?
– Да нет, не спьяну, он пить бросил, и у него дар открылся. Он сейчас ходит при галстуке и вещает. Люди верят.