Вижу тебя, Лили
Моё спокойствие бесило её. Моя искренность – тоже. Кажется, я просто напоминала ей о том, чего она сама в себе не видела и не хотела видеть. О том, что нельзя купить красивой улыбкой, популярностью или умением ходить по коридору так, чтобы все оборачивались.
Она годами доказывает, что стоит выше меня. Но каждый раз, когда смотрю ей в глаза, понимаю: сама она в это не верит.
Рози улыбается так, будто держит в руках нож, а все вокруг просто не видят лезвие.
– Решили выйти в свет? – Она наклоняет голову. – Смело. Очень смело.
Софи тихо выдыхает. Её пальцы сильнее сжимают мою руку.
– Пошли, – шепчет она. – Не сегодня.
Но «не сегодня» не работает.
Когда мы подходим к столу с напитками, что-то меняется в воздухе. Чутье подсказывает: не стой здесь.
И в следующую секунду всё происходит слишком быстро.
Эшли – правая рука Рози – делает вид, что оступается. Поднос с пластиковыми стаканами качается. Мой мозг успевает прошептать: «нет».
И ледяная сладкая жидкость обрушивается на нас с Софи.
Холод бьёт в кожу, в дыхание, в мысли. Платье темнеет пятнами, липнет к телу. Шок приходит первым. Унижение – вторым.
– Ой, девочки! – Эшли закрывает рот ладонью. – Простите! Вы такие… незаметные. Я вас не увидела.
Толпа отвечает хохотом.
– Новая мода, да? – бросает кто-то. – «Мокрая библиотека».
– На них бы знак повесить: «Хрупкие. Не ронять».
Смех усиливается.
Меня тошнит.
Софи дрожит. Не от холода – от ярости.
– Пойдём отсюда, – говорит она резко. – Сейчас же.
И мы идём. Прямо сквозь толпу. Прямо сквозь смех.
Я чувствую на себе десятки взглядов. Ненавидящих. Полных жалости. Любопытных. Все одинаково противные.
Но не останавливаюсь.
Ночной воздух встречает нас тишиной. Платья прилипают к коже, шаги звучат громче обычного. Эшфилд заснул, и только луна держит нас в своём холодном свете.
У озера всегда легче дышать. Сегодня – тяжело, но всё же легче.
Мы сидим на деревянном настиле, ноги свисают над водой.
Софи наконец говорит:
– Почему люди бывают такие… пустые?
– Чтобы не думать о себе, – отвечаю я. – Проще вылить лимонад, чем признать собственную пустоту.
Она усмехается, но горько.
– Твоё платье… – её голос дрожит. – Это платье мамы? Мне жаль, Лили.
Я смотрю на тёмные пятна на ткани. Холод снова прокатывается по груди, но уже изнутри.
– Это всего лишь ткань, – говорю. – Но то, как они… – слова застревают в горле. – Это больно.
Софи кладёт голову мне на плечо.
– Ты самая сильная из всех, кого я знаю.
– Это неправда, – тихо отвечаю ей.
– Знаю. Но ты так стараешься быть сильной, что иногда забываешь, что тебе больно.
Гортань сводит. Слова не выходят. Приходится просто дышать.
Вода у берега едва движется. Луна отражается в ней чисто, как зеркало.
Мне кажется, что кто-то смотрит на нас из темноты. Тишина. Нечёткий силуэт у деревьев.
Моргнула – нет, пусто.
Наверное, просто нервы.
Но ощущение чужого взгляда остаётся. Тонкой нитью под кожей.
– Лили? – Софи поднимает голову. – Ты в порядке?
– Да. Просто… устала.
Она верит. Я – нет.
Глава 3
Провожу рукой по верхней полке, поднимая в воздух тонкое облачко пыли. Оно зависает в луче света, который пробивается сквозь витрину, и медленно оседает на корешки. Обычно этот вид успокаивает, но сегодня от ощущения пустоты в магазине становится только хуже.
Без Софи тишина какая-то чужая. Как будто магазин немного сдался.
Колокольчик над дверью пару раз позвякивает – кто-то идёт мимо, не открывая дверь. Звук глухо отзывается в груди и гаснет, как будто сам понял, что его здесь сейчас никто не подхватит.
– Лили, милая, тебе не кажется, что ты загоняешь себя? – звучит бабушкин голос из-за стойки. Она сидит за кассой, обмахиваясь сложенной газетой, и лоб у неё чуть влажный. В такую жару ей всегда тяжело.
– Всё нормально, ба, – отвечаю я, хотя плечи уже наливаются тяжестью. – Полки давно не перебирали. Если хотим, чтобы сюда вообще кто-то заходил, придётся постараться.
Бабушка только вздыхает и делает глоток лимонада. Стакан стучит о прилавок.
Закатываю рукава и подхожу к стеллажу у окна. Запах старых страниц, древесины и легкой сырости смешивается в привычный фон. Края обложек стерты, бумага пожелтела, корешки выцвели от солнца, превращая названия в смазанные тени букв. Отодвигаю ряд, заглядываю глубже – там темнее, пыли больше, книги стоят забытые.
– Так, кто у нас в списке на ссылку в уценку… – шепчу я, доставая с полки потрёпанный кулинарник и детектив, который за пять лет так никто и не купил.
– Ба, давай сделаем стенд уценённых? – бросаю через плечо. – У выхода.
– Давай, – она кивает, не спорит. – Любая книга заслуживает шанс. Даже если её берут только из-за красного ценника.
Улыбка выходит кривой, но я всё равно ставлю стопку «надо избавиться, но не выкинуть» отдельно. Новинки, привезённые неделю назад, уношу в центр зала, переставляю под лампы. Смахиваю пыль, протираю витрины, обновляю ценники, пробегаю взглядом по спискам продаж.
Каждое движение механическое. Только внутри – пусто и вязко.
Телефон на кассе вдруг вибрирует, и магазин заполняет резкая трель. Вздрагиваю сильнее, чем стоило бы. Подхожу, беру трубку:
– Holloway Books, добрый день.
В ответ – тишина. Только лёгкое шуршание, будто кто-то держит трубку слишком близко к одежде.
– Алло? – спрашиваю чуть громче.
Тишина тянется ещё секунду. Потом на другом конце еле слышный, неразличимый выдох – и гудки.
Отстраняю телефон от уха. На дисплее – «номер не определён».
Третий раз за две недели.
Кладу трубку обратно. Пальцы чуть дрожат, и раздражение аккуратно прикрывает тревогу. Могу придумать тысячу объяснений: дети, шутники, ошибка набора, срыв связи. Но каждый раз, когда это случается, кажется, что кто-то стоит очень близко. Почти рядом.
– Опять этот странный звонок? – Бабушка смотрит на меня поверх очков.
– Наверное, кто-то балуется, – отмахиваюсь. – Не первый и точно не последний.
Пытаюсь сказать это лёгким тоном, но слышу, что голос звучит жёстче, чем хотелось бы.
Жара поднимается, стекло витрины нагревается так, что к нему неприятно прикасаться. Пот стекает по спине, волосы прилипают к шее. Завязываю их в небрежный узел, открываю дверь – в лицо ударяет плотный горячий воздух.
– Принести воды? – спрашиваю, уже зная ответ.
– Принеси, если не трудно. – Бабушка улыбается, но глаза усталые.
Перехожу дорогу к закусочной. Кондиционер внутри гудит, как спасательный корабль. Беру две бутылки воды и мороженое для бабушки.
Жду сдачу у стойки и, машинально взглянув в окно, ловлю какое-то движение у нашего магазина.
У обочины, в тени большого клёна, стоит серая машина. Окна – как зеркало. Кажется, будто за стеклом кто-то сидит и смотрит прямо на дверь нашего магазина.
Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть, но солнце отражается от стекла и слепит глаза. Видно только мой собственный силуэт и полоску улицы позади.
– Ваша сдача, мисс. – Продавщица протягивает монеты.
Отвожу взгляд, беру деньги и, когда снова смотрю на улицу, машины уже нет.
Сердце делает короткий лишний удар.
Возвращаюсь в магазин, ставлю воду перед бабушкой.
– Ты моя заботливая девочка… – Она мягко сжимает мою руку.
Сажусь рядом только на минуту, но взгляд сам тянется к окну. На стекле – отражение улицы, деревьев, витрины напротив и меня самой. Ничего странного. Никаких серых машин.
Работа снова затягивает. Стеллажи переставлены, стулья выдвинуты, стол у витрины освобождён. В одной из коробок нахожу книги, которые давно не брала в руки. Старая мягкая обложка, на корешке – знакомый шрифт.
«Над пропастью во ржи».
Открываю и замираю. На форзаце – почерк, который я знаю только по нескольким старым открыткам и надписям на фотографиях.
Мама.
Мелкие буквы чуть наклонены вправо, чернила выцвели, но имя всё равно читается отчётливо.
Грудь сжимается так, будто у меня забрали воздух.
– Ба, – подхожу к кассе с книгой в руках. – Ты знала, что она… здесь?
Бабушка поднимает взгляд, а потом улыбается чуть грустно.
– Конечно, знала. Это была одна из её любимых книг. Я думала, ты давно её нашла.
Опускаюсь на пол прямо у соседнего стеллажа, прислоняюсь спиной к дереву и раскрываю книгу. Страницы пожелтели, но запах – всё тот же, книжный, сухой, чуть прелый. На полях – карандашные пометки.
«Он играет в циника, но всё время оглядывается назад».
В другом месте:
«Страшно взрослеть, когда никто не даёт тебе времени попрощаться с детством».
Подчёркнуты фразы, где Холден говорит о фальши. Рядом приписка:
«Честность всегда немного одинока».
Слова будто стягивают что-то внутри. Так легко представить маму, склонённую над этой книгой, – карандаш в пальцах, волосы падают на лицо, глаза бегают по строкам.
Бабушка подходит ближе, садится рядом, опираясь на стеллаж. Бережно проводит пальцами по краю страницы, как по старому шраму.
– Она всегда писала на полях, – тихо говорит бабушка. – Это был её разговор с миром. С людьми было сложнее.
– Она боялась говорить вслух?
– Она была… мягкой, но не слабой. – Бабушка чуть улыбается. – Прежде чем сказать, десять раз думала. А бумага терпела сразу.
Листаю дальше.
«Иногда хочется остаться второстепенным героем. Главным быть слишком тяжело».
В углу страницы – крошечный, почти незаметный смайлик, нарисованный в одну линию. Внутри что-то болезненно отзывается.
Слишком похоже на меня.
Закрываю книгу и прижимаю к груди. Сквозь тонкую ткань слышится ровное, привычное тиканье часов над кассой. За витриной медленно проплывают силуэты прохожих.
На секунду кажется, что у самой двери кто-то стоит и смотрит внутрь. Не просто мелькнувшая тень – ощущение тяжёлого, прицельного взгляда, от которого по коже пробегает холодок.
Поднимаю голову.
У стекла – только моё отражение, растянувшееся поверх вывески напротив и обрывков улицы. Витрина отсвечивает солнцем, превращая всё снаружи в смазанный фон. Но ощущение, что несколько секунд назад там кто-то был, не отпускает.
Мышцы плеч сами напрягаются, будто кто-то положил на них ладони.
Я на секунду задерживаю взгляд у двери, прислушиваюсь. За стеклом – обычная летняя улица: где-то далеко проезжает машина, визжит ребёнок, лает собака. Всё как всегда.
Краем глаза замечаю, как бабушка поднимается. Движения даются ей тяжело – плечи сутулятся сильнее обычного, она чуть перекашивается в сторону, будто вес тела вдруг стал для неё двойным.
– Пойду… посижу за кассой, – негромко говорит она, но голос звучит глуше, чем обычно.
Я кидаю короткий взгляд в её сторону: она делает первый шаг, осторожный, мелкий. Пальцы цепляются за край стеллажа, пока она отрывается от него, будто боится, что ноги подведут. Лицо бледнее, чем утром, но я автоматически списываю это на жару.
– Устала? – спрашиваю у бабушки, всё ещё наполовину обращённая к витрине.
– Ничего, просто… посижу, – отвечает она, не поднимая на меня глаз.
Её шаги глухо отдаются в тишине магазина – шаркающие, неровные. Она идёт к кассе, держась то за стеллаж, то за спинку стула, как за поручень. Дыхание слышно чуть тяжелее, чем обычно, но оно сливается у меня в голове с собственным пульсом, который всё ещё не может успокоиться после странного ощущения у двери.
Я снова всматриваюсь в отражение на стекле. Там – я с книгой в руках, ряды полок, застывший в воздухе пыльный луч света. Но стоит чуть наклонить голову – и в отражении на секунду будто проступает другой силуэт у тротуара, темнее остального фона. Я моргаю – и он исчезает, растворяясь в блике витрины.
Тебе просто кажется. Ты накрутила себя после этих звонков. Никто за тобой не следит. Это нормальный город, нормальный день, нормальная жаркая тишина…
Кладу книгу на колени, делаю глубокий вдох, пытаюсь вернуть себе хоть немного спокойствия. Пальцы сжимают обложку так сильно, что ногти впиваются в картон.
Но воздуха становится меньше в тот момент, когда за спиной раздаётся сдавленный, еле слышный стон – такой тихий, что его легко было бы принять за скрип стула или шорох бумаги, если бы не знакомая интонация боли.
Поворачиваюсь к кассе. Бабушка сидит, привалившись к спинке стула, глаза закрыты, губы побелели. Рука сжимает край стойки, пальцы дрожат.
– Ба?
Поднимаюсь слишком резко, книга падает на пол. Подлетаю к стойке.
– Всё нормально… – Она пытается улыбнуться, но голос слабый, дыхание неглубокое. – Просто жарко.
Кожа на лбу горячая и влажная. Взгляд расфокусированный, она будто смотрит сквозь меня.
– Сядь ровнее. Попробуй сделать глубокий вдох, – говорю ей, хотя внутри уже стучит одно: «плохо, очень плохо».
Она послушно выпрямляется, но плечи тут же опускаются.
– Не надо шуметь из-за старой женщины… – бормочет бабушка, пытаясь пошутить. – Ещё напугаешь посетителей.
– У нас всё равно никого.
Голос дрожит. Знаю, чем это может закончиться.
Сердце начинает колотиться быстрее, ладони холодеют.
– Ба, я звоню в 911. – Достаю телефон.
– Лили, не… – Она тянется ко мне, но рука бессильно падает на колено.
Набираю номер. Пальцы скользят по экрану, но всё-таки попадаю.
– 911, чем можем помочь?
Голос оператора кажется чрезмерно спокойным.
– Моей бабушке плохо! Ей тяжело дышать, она бледная, ей жарко, пульс слабый… – слова вываливаются комом. – Ей семьдесят четыре, у неё раньше были проблемы с сердцем. Адрес – Holloway Books, двести четырнадцатая Мэйн-стрит, Эшфилд. Пожалуйста, скорее.
– Оставайтесь на связи. Бригада уже выехала. Если потеряет сознание – скажите.
Кладу телефон на стойку, возвращаюсь к бабушке.
– Слышишь? Скорая в пути, – шепчу я, прикладывая к её шее холодную бутылку. – Ты со мной, ба.
Она слабо кивает.
– Не бойся так… – выдыхает. – Ты справишься.
– С тобой – да. Без тебя – нет, – отвечаю, даже не пытаясь скрыть дрожь голоса.
Вскоре раздается сирена – сначала далеко, как будто это кого-то другого касается. Потом звук становится громче, разрезает вязкую тишину улицы.
Выбегаю к двери, открываю её так резко, что колокольчик бьётся о стекло и заливается звоном. По улице едет машина скорой, свет от проблесковых маяков рябит на витрине.
В этот момент взгляд цепляется за движение через дорогу.
У клёна, в тени, стоит кто-то. Высокая фигура в тёмной бейсболке, руки в карманах. Лицо не разобрать – солнце бьёт прямо в глаза. Но ощущение взгляда почти физическое.
Фигура замирает. Я тоже.
Стоим несколько секунд, как в немой игре в курицу.
Потом водитель скорой сигналит, и я вздрагиваю, поворачиваюсь к ним. Когда снова бросаю взгляд через дорогу, у дерева уже никого.
Мог просто уйти. Мог…
Нет времени додумывать.
Медики заходят внутрь, задают вопросы, проверяют пульс, подключают провода. Всё происходит одновременно, слишком быстро и слишком медленно. Слышу отдельные слова: «аритмия», «давление», «везём немедленно».
– Я поеду с вами, – вырывается у меня автоматически.
– Можете ехать следом. – Женщина в форме даже не поднимает глаз. – В машине только пациент и персонал.
– У меня нет машины. Нет никого, кто мог бы подхватить по пути.
– Тогда на автобусе, – выдыхает женщина, уже не разбирая, слышит ли её кто-то.
Когда они вывозят бабушку на носилках, пытаюсь не замечать, как безжизненно свисают её руки по краям белого одеяла. Наклоняюсь к ней.
– Ба, я приеду. Слышишь? Я приеду сразу следом.
В ответ – лёгкое, почти невесомое сжатие пальцев.
Скорая уезжает с визгом сирены. Машина вырывается из нашего тихого Эшфилда так резко, будто кто-то выдрал кусок из привычной картинки.
Остаюсь на тротуаре с ключом от магазина в одной руке и телефоном в другой.
Жара давит сверху, будто воздух стал вязким и тяжёлым. Вывеска Holloway Books чуть раскачивается над дверью, скрипя цепочкой.
Запираю дверь, лишний раз проверяю ручку. Всё равно кажется, что кто-то смотрит. Как будто магазин – это не моё место силы, а дом, оставшийся без хозяина.
На остановке автобусного маршрута почти никого. Лишь мужчина в кепке и женщина с пакетом. Проверяю расписание – ближайший автобус через десять минут.
Хожу по маленькому квадрату асфальта туда-сюда, обхватив себя руками. В голове только вопросы: успели ли вовремя, что скажет врач, вернётся ли она домой.
Где-то на третьей ходке замеряю шаг и, повернувшись к дороге, замечаю машину.
Тот же тёмный силуэт у обочины в конце улицы. Та же блестящая линия лобового и тень за стеклом.
Не уверена, та ли это машина, что стояла у магазина, но сердце реагирует быстрее, чем мысль.
Делаю вид, что просто оглядываю улицу. Машина стоит неподвижно.
Потом руль внутри чуть двигается, включаются фары – короткая вспышка, и автомобиль плавно отъезжает, исчезая за перекрёстком.
– Лили, хватит, – шепчу себе. – Тебе сейчас страшно за бабушку, вот и придумываешь глупости.
Автобус подкрадывается, шипит дверями. Салон полупустой. Сажусь рядом с окном, прижимаю ладонью телефон к груди.
Дорога до больницы занимает двадцать минут, но счёт времени теряется. Снаружи мелькают дома, выцветшие вывески, аккуратные газоны.
У Мемориальной больницы Сент-Джозефа воздух становится другим – стерильным ещё до входа. Здание возвышается над парковкой, стеклянные двери блестят в солнечном свете.
Внутри встречает запах антисептика и холодный свет ламп. Пол блестит, как будто его только что отмыли.
– Мою бабушку привезли на скорой. Элеонор Холлоуэй. – Подхожу к стойке, пальцы чувствую плохо.
Женщина в голубом скраббе смотрит на монитор, что-то печатает, уточняет дату рождения, говорит:
– Кардиология, третий этаж. Состояние стабилизировано. Врач скоро будет. Можете пройти. Палата триста сорок шесть.
Лифт гудит монотонно. На третьем этаже коридор кажется бесконечно длинным. Белые двери, одинаковые таблички, мягкий писк мониторов за стенами.
В палате бабушка выглядит другой. Слишком бледное лицо, слишком много проводов, кислородная маска, мерцающие цифры на экранах.
Подхожу, беру её руку.
– Я здесь, – шепчу, чувствуя, как в горле поднимается тугой ком.
Пальцы ледяные, но под ними бьётся слабый пульс.
Медсестра с бейджиком «Ханна Родригес» входит тихо, как будто привыкла к чужому горю. Объясняет простыми словами то, что врач потом назовёт сложными терминами: сердечный приступ, лекарства, наблюдение, нам удалось успеть, дальше – зависит от организма.
Слышу только отдельные куски: «Стабильна». «Рискованно, но не критично». «Нужно время».
Доктор Сандерс говорит спокойно и мягко. Такие люди умеют произносить страшные вещи так, будто предлагают помощь, а не приговор.
– Сейчас главное – покой, – подытоживает он. – Вы можете остаться.
Киваю так быстро, будто от этого что-то зависит.
Когда они уходят, палата наполняется знакомым ритмом приборов. Писк, вдох аппарата, выдох.
Сижу в кресле, не отпуская бабушкину руку. Время расползается, как пролитая вода.
Телефон вибрирует. На экране – десять пропущенных от Софи.
Набираю её сама.
– Лили? Что случилось? Я думала, ты просто занята, но…
– Бабушке плохо, – выдавливаю. – Инфаркт. Я в «Сент-Джозеф». Она жива.
С другой стороны линии – тишина и тихий, резкий вдох. Потом знакомое, немного взволнованное:
– О, Лили… Я так жалею, что меня там нет. Ты не одна, слышишь?
Разговариваем недолго. Софи обещает звонить, писать. Я отвечаю «да», но слова почти не доходят до сознания. Просто нужен чей-то голос, который не обрывается коротким «мы сделали всё, что могли».
Когда разговор заканчивается, в палате становится ещё тише.
Подхожу к окну. С третьего этажа видно парковку, шоссе, заправку, пару маленьких магазинов. Солнце клонится к закату, вытягивая тени от машин по асфальту.
Среди ровных рядов машин взгляд цепляется за одну: серый седан у самого выезда. Стоит отдельным пятном, чуть в стороне.
В лобовом стекле – только сиреневое небо и прямоугольник больничного фасада.
Но почему-то уверенность, что там кто-то есть, сильнее любой логики.
Пока смотрю, машина медленно трогается. Включаются фары – прямой свет на секунду бьёт мне в глаза, заставляя зажмуриться. Когда открываю их снова, автомобиль уже вливается в поток и исчезает за поворотом.
Телефон снова вибрирует. На экране – неизвестный номер.
Палец на секунду зависает над кнопкой «ответить».
Поднимаю трубку:
– Алло?
Секунда тишины. Вторая.
Слышу тихое, почти неслышное дыхание. И фоновый шум – как будто кто-то стоит на улице, а где-то далеко проезжают машины.
– Кто это?
Тишина не меняется. Воздух вокруг сгущается, будто палата стала меньше.
– Если это шутка, то очень неудачная, – пытаюсь говорить ровно, хотя голос предательски срывается.
В ответ – короткий, едва различимый шёпот. Слова нельзя разобрать, только сам факт: кто-то на том конце линии выдыхает в трубку ровно в тот момент, когда я замолкаю.
Потом – гудки.
Смотрю на экран. «Номер не определён».
Точно так же, как в магазине.
Пальцы дрожат сильнее, чем хотелось бы признавать. Убираю телефон в карман, возвращаюсь к бабушкиной кровати и опускаюсь в кресло.
Сжимаю её руку, будто это единственная реальная вещь в этом дне.
Может, это совпадения. Может, нервы. Может, просто мир чуть ближе подвинулся, чем обычно, и все линии стали заметнее.
Но где-то глубоко внутри уже появляется ощущение, от которого не так просто избавиться:
Кто-то рядом. Слишком рядом. И этот кто-то очень внимательно смотрит, не вмешиваясь.
Пока что.
Глава 4
Свет проникает сквозь узкие жалюзи, мягкими полосами ложась на белоснежное постельное бельё. В палате тихо, слышен только гул приборов, редкие шаги в коридоре и шелест страниц в каком-то далёком конце отделения. Сижу в неудобном кресле у кровати бабушки, обхватив себя руками, и пытаюсь прогнать головную боль, но она только усиливается.
Я не ела со вчерашнего дня. Почти не спала. В голове шумит, а в глазах плавают тёмные пятна. Желудок болезненно сжимается, но не от голода, а от какого-то тупого, неприятного ощущения пустоты. Кажется, что если я сделаю ещё одно резкое движение, то просто рухну.
Когда закрываю глаза, передо мной снова и снова всплывает картина – бабушка теряет сознание, моя паника, скорая, госпиталь. Сердце пропускает удары, когда я вспоминаю, как легко могло быть иначе. Как мы могли опоздать.
Щелчок двери заставляет меня вздрогнуть. Поднимаю голову и вижу новую медсестру, молодую женщину лет тридцати с каштановыми волосами, собранными в низкий хвост. На её бейджике написано «Рэйчел Монтгомери».
– Доброе утро, – её голос звучит мягко, но уверенно. – Ты, наверное, Лилиан?
Медленно киваю.
– Ты ночевала здесь?
– Да, – мой голос хрипит, и я прочищаю горло. – Мне разрешили.
– Знаю, Ханна мне передала, – кивает Рэйчел, подходя ближе. Её взгляд скользит по мне, и в уголке её губ появляется тонкая складка. – Ты вообще ела хоть что-нибудь?
– Я… – Хочу сказать, что всё в порядке, но мой желудок в этот момент выдаёт предательский спазм. К горлу подступает тошнота, и я судорожно сглатываю, стараясь не выдать свою слабость.
– Так и думала, – вздыхает медсестра. – Лилиан, тебе нужно поесть. Если ты свалишься в обморок от голода, твоей бабушке это точно не поможет.
– Я не голодна, – упрямо возражаю я, сжимая руки в кулаки.
– Это не обсуждается. – В её голосе звучит твёрдость, но он не становится грубым. – Кафе на первом этаже. Возьми что-то лёгкое – йогурт, овсянку, тосты. Тебе не нужно много, просто что-то, чтобы твой организм не отказал. Я прослежу, чтобы ты ушла туда прямо сейчас.
Хочу поспорить, но понимаю, что в её словах есть смысл. Неуверенно встаю, чувствуя, как подкашиваются ноги.
– Ладно… схожу.
Рэйчел кивает, явно довольная, и я нехотя направляюсь к выходу.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: