– Все в порядке, – поддержала мама. – Ты правильно поступила. Нужно вести себя спокойно, чтобы никого не разозлить и не давать лишней информации. Старайся как можно быстрее закончить разговор.

– Хорошо.

Я знала, что «никого» – это значит «мужчин».

Итан опрокинул меня на спину и взгромоздился сверху. Я съежилась под ним. Голова вжалась в диванную подушку, язык Итана резко проник в мой рот. Коленями он раздвинул мои ноги. Он прижимался ко мне, пока я не почувствовала сквозь его шорты эрегированный пенис прямо на своей промежности. Лежа под ним, я думала, чувствует ли он под моим бельем толстую прокладку. Не хотелось, чтобы он знал про месячные. Не хотелось все испортить. Через десять минут Итан слез с меня так же резко, как и залез. Я села и с облегчением вдохнула.

– Ну, я пошел, – сказал он. – Рад был тебя повидать.

– Я тоже.

Я проводила его до дверей, мы обнялись, и он укатил.

На следующей неделе в школе Итан снова приобнял меня, когда я проходила рядом с ним.

– В субботу вечером тебе нужно пойти в торговый центр. Я работаю в Abercrombie, организую тебе скидку, – сказал он.

– Я не ношу такую одежду.

– Ну и отлично! – рассмеялся он. – Но если будешь одеваться нормально, у тебя будет больше свиданий. Обязательно приходи. Я заканчиваю в половине десятого, а потом сможем прогуляться.

– Не понимаю, зачем так поздно ехать в торговый центр, – удивился отец, подвозя меня в девять вечера.

– Я же тебе говорила, мой друг работает до половины десятого. Мы встретимся и пойдем к Джессике с нашими одноклассниками.

Я не собиралась встречаться ни с кем, кроме Итана, и не представляла, что мы будем делать после закрытия магазина.

– Если тебе что-то понадобится или планы изменятся, позвони, – сказал отец.

– Мне ничего не нужно!

Я была в торговом центре много раз, но никогда так поздно. Пустота поражала и нервировала. Я вошла в секцию Итана и увидела трех молодых симпатичных продавщиц.

– Итан здесь? – спросила я.

– Что? Думаю, он в подсобке.

Она скрылась за дверью и быстро вышла.

– Сейчас придет, – девушка вернулась к столу и принялась складывать футболки.

Появился Итан. Он с удивлением посмотрел на меня.

– Привет, что с тобой? – Явно смутился.

– Что с тобой? – ответила я. Мне было неловко, но я старалась делать вид, будто ничего не случилось.

– Вообще-то я работаю. Нам нужно закрыть секцию, так что не могу сейчас освободиться.

– Понимаю. Хочешь прогуляться, когда все закроешь?

– Не сегодня. У меня другие планы.

Я кивнула.

– А что ты делаешь в торговом центре? – спросил он.

– Я была здесь с подругой, но уже ухожу.

Я знала, что он понимает: это ложь.

– Спасибо, что зашла. Мне нужно заканчивать.

– Хорошего вечера. Увидимся в понедельник.

Я вышла из секции и села на пластиковый стул на фуд-корте. Стол все еще был грязным – кто-то ел пиццу. Я поднялась, подошла к автомату, бросила монетку.

– Алло? – после второго звонка ответил папа.

– Это я. У друга изменились планы. Родители позвонили, и ему пришлось ехать домой, сидеть с младшим братом. – У Итана его не было. – Мне так жаль. Знаю, ты, наверное, только что доехал до дома. Можешь меня забрать?

– Конечно, – согласился отец. – Отвезти тебя к Джессике?

– Что? – И после короткой паузы: – Нет-нет, не надо. Я устала. Просто хочу домой.

– Ты уверена?

– Уверена.

Через пятнадцать минут я уже сидела в папиной машине.

– Жаль, что твои планы разрушились.

– Ничего, бывает.

Я отвернулась и принялась считать пролетавшие мимо уличные фонари. Хотя было темно, не хотелось, чтобы отец видел мое лицо – и понял, как мне стыдно. Уверена, он все отлично понял, но, к счастью, не стал задавать вопросов.

Когда я немного повзрослела, отец полностью ушел из моей жизни. Нет, мы не стали врагами, просто чужими людьми. Он работал школьным психологом в начальной школе и отлично разбирался в демографии. Когда я пошла в среднюю школу, мы полностью отдалились друг от друга. Зато чем старше становилась, тем больше сближалась с матерью. Мы стали подругами. Мы так много времени проводили вместе, что отец, наверное, видел во мне ее продолжение. Отдаляясь от нее, он отдалялся и от меня.

Нас объединяла лишь любовь к музыке. По дороге домой в тот вечер отец включил диск с хитами Саймона и Гарфункеля, пропустил несколько треков и остановился на The Boxer. И мы принялись подпевать.

После этого мы с Итаном перестали общаться в школе. Однако примерно через месяц, в выходные, когда родителей не было дома, в дверь позвонили. Я на цыпочках спустилась по лестнице, зашла в туалет, где было небольшое зашторенное окошко, выходившее на газон, и заглянула в щелочку. Велосипед Итана лежал на газоне. Одно колесо все еще медленно вращалось. Я тихо сдвинулась, чтобы видеть входную дверь.

Итан дважды позвонил, потом еще три раза. Я ждала, затаив дыхание. После третьего звонка он повернулся, прыжком преодолел три небольшие ступеньки, подобрал велосипед и уехал. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за деревьями.

Глава 5

Здесь мне не спится. Весь прошлый год меня преследовал один и тот же сон, и на вторую ночь в больнице снова приснился. Маленькая тесная комната с плохим освещением, напоминающая кабинет детектива из нуарного фильма 1940-х годов. Там некий безликий мужчина. Я слышу лишь его голос. Мы спорим. Из этого спора мне не удается выйти победительницей.

– Я скажу всем, что не сошла с ума, – неуверенно говорю я.

– И кто тебе поверит? – спрашивает голос.

– Я сумею их убедить! Люди послушают меня!

– Ты безумна.

– Я не сумасшедшая! – уже кричу, словно крик может его убедить.

Голос смеется, и я остаюсь одна. Дверь исчезает. Выхода нет.

Когда я просыпаюсь, мокрая насквозь футболка липнет к телу. Судорожно дышу. Я лежу в постели, пытаясь успокоиться. Наконец поднимаюсь и иду на завтрак. Я принимаю свое лекарство, управляющая мерит температуру, сатурацию и давление. Эта женщина встречала меня в первый день, и она уже ничего не говорит по поводу моего низкого давления. Ей все известно. Я беру батончик гранолы, который рассыпается на тысячу крошек с первого же укуса, и апельсин. Завариваю зеленый чай из разогретой в микроволновке воды – вода в бумажном стаканчике с надписью «не подходит для микроволновых печей». Когда допиваю чай, в Дэлби появляется работник кухни с кофейником. Теперь мы сможем кипятить воду, а то прежний кофейник сломался несколько недель назад, задолго до моего появления. На первых собраниях я слышала, как девушки просили новый кофейник, и подумала, что они просят уже не в первый раз, но безрезультатно.

– Понимаю, – отвечала управляющая, – мне жаль, что это заняло так много времени. Я еще раз напомню.

– У нас есть новый кофейник! – сообщаю я Кристин, одновременно пытаясь очистить апельсин одной непрерывной лентой.

– Господи боже, наконец-то! – радуется она.

В гостиную входит Шон, круговыми движениями втирая в лицо увлажняющий крем.

– Что случилось? – спрашивает она.

– Нам принесли кофейник! – отвечаю я.

– НАКОНЕЦ-ТО!

Шон садится на диван рядом со мной, продолжая массировать лицо.

– Мэри, нам принесли кофейник! – кричит она, когда та входит в комнату.

– Здорово! Наконец-то мы сможем заваривать чай. Ну то есть вы сможете заваривать чай. Сама я чай не люблю, но рада за вас!

Мэри действительно очень рада за нас.

– Кейтлин! – говорит Мэри, когда на кухню выходит Кейтлин.

– Мэри! – отвечает Кейтлин.

– Посмотри-ка, что там на стойке.

– Вау! Наконец-то! Обязательно заварю себе горячий шоколад!

– И я, – подхватываю я, вспомнив про пакетики, захваченные при поступлении в больницу.

Я принесла добрые новости, участвую в общей радости, пусть даже самой малой, и чувствую себя частью команды. Девушки позволяют мне стать частью чего-то, от чего я давно была отстранена, и делают это с энтузиазмом. Они не сомневаются в моей радости по поводу нового кофейника, хотя я страдала от его отсутствия меньше семидесяти двух часов. Они воспринимают мою радость, как собственную. Я чувствую, как мгновенно меняется энергия группы. Мы перестаем быть четверкой и новичком. Мы стали пятеркой.

После завтрака иду в медицинский корпус. Не знаю, почему его так называют, ведь врачи работают во всех корпусах. Он невелик, напоминает дом XVIII века в колониальном стиле. В Новой Англии сохранилось немало подобных домов. Единственная современная черта – интерком у входной двери. Секретарь в приемной может видеть, кто звонит, и открыть входную дверь.

– Да? – раздается хриплый голос.

– Здравствуйте, это Анна. У меня назначен прием у доктора Филлипса.

– Входите и садитесь на диван. Он скоро подойдет.

Раздается щелчок, я толкаю дверь и попадаю в комнату в еще более новоанглийском стиле, чем сам дом. Такой федералистский вид архитектуры был характерен для богатеющих Соединенных Штатов в XVIII – начале XIX века. Корпус совсем не похож ни на Дэлби, ни на главный корпус, ни на здание, где я вчера занималась йогой. Темно-синий ковер с рисунком, темная мебель красного дерева. Все красиво, но неудобно. В тихой комнате громко тикают большие напольные часы. Девять часов. Я никогда никуда не опаздываю – результат взросления с семье, где мама и брат вечно всюду опаздывали. Выход из дома всегда был связан с тревожностью, криками, упреками. От этого никто не собирался быстрее, но сама ситуация становилась все более суетливой и стрессовой.

Сажусь на небольшой диванчик, обитый зеленым ситцем, – историческая достоверность поражает. Недавно я восстанавливала интерьер собственного дома в Коннектикуте – из нейтрального, скучного дома я переехала в викторианский кукольный домик с привидениями. Я оклеила обоями каждую стену. Покрасила каждый потолок. Один даже отделала плиткой в стиле знаменитого испанца Рафаэля Гуаставино[1], создателя потолков Эллис-Айленд[2] и Зала шепотов вокзала Гранд-Сентрал[3]. Всю мебель тщательно выбирала у антикваров, часть забрала из дедовского дома. В большинстве комнат отсутствовали люстры – в старинных домах это было не принято. Вместо них – торшеры и лампы с мягким, теплым светом. Многие светильники сделала сама, черпая вдохновение у мастеров движения «Искусства и ремесла» XIX века. Главной идеей общества, возглавляемого Уильямом Моррисом, было то, что каждая комната – уникальная, цельная среда, и каждый миллиметр в ней должен быть продуман. Если стена белая, это сделано с определенной целью, а не по умолчанию, как сегодня. В моем доме нет ни одной комнаты, которая не казалась бы самостоятельным коконом. И у меня много диванчиков.

В приемной я сижу рядом с камином, где трещит огонь. Над каминной полкой картина – корабль в море. Если позабыть о четырех коробках с салфетками, расставленных по комнате, можно подумать, что оказался в доме-музее, а не в кабинете психиатрической больницы.

– Здравствуйте, Анна. – В комнату входит мужчина в рубашке с галстуком. Ему слегка за пятьдесят, у него мягкий, приятный, успокаивающий голос. – Я – доктор Филлипс, главный психолог. Сегодня мы проведем оценку вашего психологического состояния. Пойдемте со мной.

– Хорошо, спасибо, – робко отвечаю я и иду следом по узким скрипучим лестницам.

Мы приходим в унылый зал, которому место не в этом доме, а в офисном здании 1980-х годов. Стол пластиковый, а не деревянный, как внизу. Весь этот зал смотрится уныло и неуместно в таком красивом месте.

– Можете присесть здесь, – доктор указывает на скучный, потрепанный стул.

Мне хочется сказать: «А нельзя ли быстренько принести сюда диванчик снизу? Мне было бы на нем гораздо удобнее». Но решаю промолчать. Этот доктор меня не знает и наверняка не поймет, что антикварный диванчик – именно то, на чем я сижу постоянно. Мои слова могут показаться ему дурацкой шуткой. Он подумает, что я считаю диванчик неудобным или даже смешным. Не хочется насмехаться над чудесным диванчиком, особенно обитым исторически достоверным ситцем.

Доктор Филлипс объясняет, что оценка состоит из ряда разделов. Нужно оценить мои когнитивные способности, память, способность к решению головоломок, арифметические знания и лексикон. Процесс займет около трех часов. Я нервничаю, и в то же время мне интересно. Давненько я не проходила тестов. Вот сейчас я и обнаружу свою гениальность. Ну или хотя бы очень, очень выдающийся ум. Хотелось бы мне стать лучше.

Сначала предлагается нарисовать девять картинок по карточке, которую доктор Филлипс держит передо мной. Это обычные штриховые рисунки, которые легко воспроизвести, но я хочу сделать это идеально, поэтому сосредоточиваюсь на деталях. Я не жалею времени, и рисунки в точности повторяют рисунки на карточках. Мне это легко.

Закончив с девятью карточками, доктор Филлипс протягивает лист бумаги.

– А теперь нарисуйте те же картинки по памяти, – говорит он.

Вот черт! Как я этого не предвидела?! Меня охватывает чувство паники: я так сосредоточилась на идеальности каждого рисунка, что даже не попыталась их запомнить. Тревога окончательно туманит память, я не могу вспомнить самые простые рисунки. Делаю семь из девяти, но не представляю, насколько они точны, а доктор Филлипс никак не дает понять, насколько хорошо я справилась.

Теперь он кладет красные и белые кубики. Нужно сложить их по предложенным рисункам. Мне смешно, потому что это упражнение поразительно напоминает сцену из «Семейки Тененбаум».

– Вы довольно быстро справились, – замечает доктор.

Рисунки становятся все более сложными, однако я справляюсь быстро – даже самой удивительно. Пока не натыкаюсь на проблему с одним из кубиков. Мой мозг неспособен поставить его на место, и в конце концов я просто ставлю его на белый кубик случайным образом. На фотографию совсем не похоже.

Следующим идет тест Роршаха. Всегда хотелось его пройти. Это напоминает фильмы, где психолог-криминалист пытается выявить социопата. Мне показывают ряд абстрактных «клякс», а я должна рассказать, что вижу. Филлипс протягивает первую карточку. К сожалению, я могу дать лишь самый тривиальный ответ:

– Это напоминает мне маску.

Дальше вижу разнообразные динамичные сцены: две женщины занимаются керамикой; лось стоит возле озера на поле, покрытом цветами; карта Парижа с Эйфелевой башней и длинным променадом садов Тюильри; мужчина, застреленный в спину, лежит ничком, и кровь пятнает его одежду; зловещие щипцы, покрытые пятнами крови. А еще вижу множество вагин.

После Роршаха мне предлагают ряд иллюстраций, по которым я должна составить историю с завязкой, кульминацией и развязкой. Технически это называется «тематическим апперцепционным тестом». Он используется для оценки восприятия межличностных отношений, но я узнаю об этом лишь позже. А пока что наивно считаю, будто это оценка моих способностей рассказчика. Боюсь, это окажется сложным, однако на деле все удивительно просто. На черно-белых рисунках изображены некие сцены, люди и места, и на ум сразу приходят довольно связные истории о том, кто эти люди, что чувствуют, каков их мир. На большей части картинок изображены женщины. Я вижу девочку, которая покидает родительскую ферму, чтобы учиться. Она первая из семьи, кто покидает родной дом и получает образование, и эта ситуация вызывает у нее смешанные чувства. Она оторвется от семьи и географически, и интеллектуально, и легкость свободы омрачена грузом ответственности. Я вспоминаю путь, которым так и не пошла мама. На другой картинке вижу женщину, охваченную гневом: она узнала о неверности мужа. На третьей женщина, которую преследует таинственная фигура в плаще. Я рассказываю доктору Филлипсу, как эта фигура использует нарастающую паранойю героини против нее самой. Этот рассказ пугающим образом напоминает мой вчерашний сон. На очередной картинке вижу женщину, которая переживает из-за того, что ее сестра в приступе безумия бросилась с лестницы. А на последней вижу поэта. В полном одиночестве, прекрасном и спокойном, он любуется ночным европейским городом. Эта картинка исполнена надежды.

Сюжетная часть теста заканчивается, и мы переходим к очередному разделу. Он докажет, что я не только не гений, но и умной меня назвать нельзя: цифры, арифметика, головоломки. Сначала я должна запомнить последовательность цифр – справляюсь неважно. Затем мне предлагают решать все более сложные математические примеры. Доктор Филлипс заставляет меня делать это без ручки и бумаги. Я отвечаю, что это слишком трудно. Честно говоря, ручка и бумага тоже не особо помогли бы. В последние двадцать лет я считала только двадцать процентов чаевых в ресторанных счетах – и все. О математике я забыла после первого класса старшей школы и с тех пор не вспоминала. Складываю, вычитаю и умножаю с помощью калькулятора на смартфоне – как каждый в XXI веке. После двух примеров замираю. В голове пусто. Дальше продвигаться я не в состоянии.

– Я очень плохо считаю, – говорю я, и он переходит к головоломкам.

Думаю, я правильно разобралась с тремя из них, хотя вполне возможно, мне вообще ничего не удалось. Глядя на несколько финальных последовательностей, я совершенно не понимаю, что это передо мной. Смотрю на некую форму, и нужно выбрать три мелкие фигуры, которые можно сложить в эту большую форму. Я выполняю двенадцать упражнений – некоторые даются легко, другие нет, и это вызывает тревогу.

– Ну и как вы? – спрашивает доктор Филлипс, когда я заканчиваю.

– Это вы мне скажите.

Психолог смеется.

– Ваши ответы удивительны. Некоторые простые задачи вы решить не смогли, зато решили трудные, и это не случайность.

– Интересно, – киваю я, пытаясь понять, что бы это значило.

Мы подходим к последнему разделу теста. Филлипс предлагает слово, а я говорю, что оно значит.

– У вас богатый лексикон, – сообщает он, и мне приятно, поскольку сама о себе я никогда так не думала.

Подходим к последнему слову. Паллиация.

– Я не знаю его, – робко говорю я. Доктор кивает и переворачивает карточку. – Что оно означает?

– Оно означает «ослаблять», «делать более переносимым». Вы наверняка сталкивались с медицинским значением этого слова – «паллиативное лечение».

– А, да, конечно!

Я много раз слышала это слово, когда бабушка умирала от рака. И теперь точно знаю, что никогда не забуду его значение.

В заключение теста мне предстоит отвечать на случайные вопросы. Это пугает так же, как головоломки и математика. Мне стыдно, что я не помню, кто написал Шерлока Холмса, и радуюсь, что помню автора «Алисы в Стране чудес» – Льюис Кэрролл. Я ничего не чувствую, не сумев назвать длину экватора. А зачем я должна это знать? Уверена, многие назвали бы автором «Алисы» Уолта Диснея.

Тест занял три с половиной часа, однако доктор Филлипс дает мне еще два письменных задания на сегодня. Я возвращаюсь в Дэлби, не чувствуя себя ни гением, ни идиотом. Я просто женщина, охваченная тревогой и депрессией, любящая истории и рисунки, но не математику и головоломки.

В корпусе сразу же принимаюсь за домашние задания. У них очень официальные названия: «Пятифакторная личностная оценка», «Оценка личности» и «Скрининг травм». Все тесты состоят из ряда вопросов и ситуаций, которые я должна оценить по шкале от 0 до 5, в зависимости от того, насколько они мне близки. Например: «Я испытываю непреодолимое желание причинить кому-то физический вред» – 0, то есть мне такие мысли не свойственны. «Я предпочитаю находиться в одиночестве, а не среди людей» – 5, точно про меня. Стараюсь ответить предельно точно и честно, а это нелегкое дело. Иногда ситуация казалась мне близкой, но в другие моменты та же ситуация была близкой лишь слегка. Что выбрать? А если мои ответы дадут неправильное представление обо мне? И тогда вся оценка окажется бесполезной. Что, если я преувеличу свою тревожность и меня сочтут безумной? А если недооценю серьезность собственного состояния, меня будут считать здоровой? Я читаю и перечитываю свои ответы.

Прерываюсь, надеваю футболку, теплое белье, свитер и куртку и отправляюсь на занятия тайчи – оно числилось в списке, вывешенном в нашей гостиной. Название звучит успокаивающе. В зале снимаю куртку, свитер и теплое белье – остаюсь лишь в футболке и длинных штанах. Я раскатываю коврик для йоги и усаживаюсь. В зале никого нет – ни инструктора, ни других пациентов. Пятнадцать минут жду, а потом одеваюсь, скатываю коврик и возвращаюсь в Дэлби.

Без пятнадцати пять мы все отправляемся на арт-терапию. Нам выдают белую бумагу, на кухонном столе лежит множество цветных фломастеров.

– Закройте глаза и рисуйте недоминантной рукой линию, пока я не скажу остановиться.

Когда она приказывает остановиться, мне кажется, что мы рисуем целую вечность.

– А теперь создайте рисунок из того, что нарисовали. Что-то добавляйте, что-то убирайте, раскрашивайте.

В своих каракулях я не вижу никакого рисунка. Несколько раз поворачиваю свой листок. Под одним углом вижу пингвина в темных очках и шарфе. Нет, пожалуйста, только не это. Потом появляются три змеи – удивительно! Я с детства безумно боюсь змей. Это настоящая фобия. Я не могу видеть их даже в кино и на фотографиях. Однажды в парке я увидела мужчину с огромной змеей. Пришлось вернуться и обойти парк – я просто не могла пройти мимо этой змеи. Даже обходить парк было страшно – у меня случилась паническая атака. Меня тошнило даже от одежды с имитацией змеиной кожи.

Мой рисунок превратился в пруд. Там сплелись две змеи с красными раздвоенными жалами. Третья выползла из пруда и лежала сама по себе.

Мы обошли вокруг стола, глядя на свои рисунки: рыба, выпрыгивающая из океана, поле подсолнухов под радугой, клоун. Все рисунки были совершенно разными – и потрясающими.

Я была последней.

– Почему три змеи? – спросила терапевт.

– Не знаю, просто увидела. Я ненавижу змей.

Но эти не кажутся злыми и страшными.

– А что значит для вас третья змея?

Я замешкалась. Очень трудно давать внятные объяснения.

– Мне нравится астрология. Когда изучаешь астрологическую карту человека, выделяешь три области: знак Солнца, знак Луны и восходящий знак. Может быть, так?

– Может, – кивнула терапевт, но, похоже, мое объяснение ее не удовлетворило. – А что-то еще?

– Моя семья состоит из трех членов – я, мой муж и собака. Нет, я не знаю… Может, это вообще ничего не значит.

Терапевт раздраженно посмотрела на меня. Я считала, что все, что мы скажем на сеансе, правильно. Похоже, ошибалась.

Пока она собирала фломастеры, мы заговорили об астрологии и своих натальных картах. И так увлеклись разговором, что даже не заметили, как женщина ушла.

Ужин мы принесли из столовой в гостиную. А после этого все могли поговорить с родными и друзьями по двум стационарным телефонам в корпусе. Звонки были разрешены по вечерам, после ужина, но до заключительного собрания. Когда телефон звонил, трубку брал тот, кто сидел ближе.

– Алло?

– Здравствуйте. Кейтлин здесь?

– Да, конечно! КЕЙТЛИН!

Она бежит к телефону, потом уходит в закрытую комнату. Такое повторяется шесть или семь раз, и каждый раз зовут кого-то другого. Я словно вернулась в старшую школу, когда звонил телефон, а ты не представлял, кто это, пока не отвечал на звонок. Будь я другой, ощутила бы ностальгию по прежним временам, однако я не такая. Предпочитаю сразу видеть, кто мне звонит.

Я никому не давала номер телефона Дэлби. Подругам велела писать. Записки их были милыми и в то же время смешными, поскольку они знали: смех для меня сейчас – лучшее лечение. До больницы мы с подругами Кармел и Сарой устраивали совместные просмотры лучших фильмов 1999 года.

«Анна, мы постоянно думаем о тебе, – писала Кармел. – Надеемся, в больнице у тебя все хорошо. Хотим также напомнить о твоих обязательствах по возвращении». Далее следовал список из двадцати фильмов 1999 года. Другая подруга писала: «Ты знаешь, что я зажгла для тебя и для всех нас свечу «исцеления»? Так вот, она уже догорела! Мы все исцелились!» Мама тоже постоянно писала. Очень регулярно. Ее письма тоже смешные, хотя не такие тонкие, как у подруг. В течение двадцати четырех часов после приезда в больницу я постоянно писала ей. У меня все хорошо. Мне нравятся другие девушки. Надеюсь, моему французскому бульдогу Петунии не слишком грустно. Последнее предложение закончила восклицательным знаком, чтобы показать, что это риторическая шутка. Петунии наверняка было плохо – у этой собаки множество проблем, но мама наверняка не станет писать об этом, чтобы я не переживала, что взвалила на нее такой груз.

«Анна! – тут же ответила мама. – Я так рада, что ты написала! Я беспокоилась. Петуния ужасно вела себя вчера. Она укусила твоего брата и рычала на него. Пришлось запереть ее в отдельной комнате. Думаю, она переживает, что ее увезли от тебя, из дома. Просто нужно время освоиться. Сегодня ведет себя вполне прилично». Через две минуты прислала второе сообщение: «Сегодня Петуния нормально ест».

<<1 2 3 4 5 >>

На страницу:

Перейти

4 из 5