22 кофейных зёрнышка

Первое утро прошло почти идеально. Я встала, не полезла в телефон, вместо этого посмотрела в окно. Пальмы, солнце, сосед, курящий на балконе в халате с тиграми. И это, знаете ли, уже зрелище, достойное «практики осознанности». Потом я записала вопрос: «Что я чувствую сейчас?». Ответ пришёл мгновенно: «Симпатичную пустоту. Как в холодильнике после генеральной уборки. Ничего нет, но зато чисто». Мне это понравилось, потому что раньше в моей голове был не холодильник, а вокзал с поездами, криками, и ещё бабушкой, продающей страхи на развес. Теперь наступила тишина, и пусть я пока не знаю, что туда положу, но точно не старую колбасу из чужих ожиданий.

На третий день я поняла, что никакие практики не работают, если ты в них не веришь. А вот если веришь, то даже мытьё чашки превращается в буддийский ритуал. Сегодня я мыла свою любимую и единственную целую кружку и думала, что как же приятно вычищать что-то от налёта. Жалко, с мозгом так не выйдет. Потом решила добавить в свою утреннюю рутину музыку. Подумала поставить себе что-то итальянское, но не оперу, я пока не доросла до того, чтобы слушать трагедии натощак. Выбрала старый джазовый альбом, где саксофон звучал, как будто он в депрессии, но не сдаётся. Я поняла, что впервые наслаждаюсь утром, которое не построено вокруг пользы. Не проснуться – зарядка – вода с лимоном – благодарности – аффирмации – визуализации – инфаркт. А просто: проснуться – помолчать – послушать музыку. Иногда съесть булочку с маслом и без вины.

На четвёртый день я поймала себя на мысли, что мне нравится быть с собой. Без спецэффектов и страстей, от которых потом три дня выворачивает наизнанку. В этот день я даже без причины накрасилась, просто так, для себя, посмотрела в зеркало и кокетливо сказала:

– Ну, здравствуй.

На улицу я вышла с ощущением, что пахну мятой и покоем. Сосед на балконе с сигаретой в зубах, смотря на меня, кивнул, и я ответила взаимностью. Мы ничего не сказали друг другу, но в этом было всё: он понял, что я пришла в себя, а я поняла, что это и есть главное возвращение.

Кафе называлось Dolce Vita и, надо сказать, назвали его с изрядной долей иронии. Внутри пахло подгоревшим молоком, столики были липкими, а бариста выглядел, глубоко разочарованным в жизни. Но солнце било в окна, за ними цвели олеандры, и я решила, что это вполне сойдёт за сладкую жизнь. Заказав капучино и корнетто, слоёную булочку с кремом, я села у окна. С собой у меня был блокнот, ручка и намерение записать что-нибудь гениальное, вроде: когда ты перестаёшь спасать других, ты обнаруживаешь, что давно пора спасти себя. Но вместо этого записала: Булочка вкусная. Сахар – враг, но такой обаятельный. Раньше я бы съела половину выпечки, потом час корила себя за слабоволие и искала в интернете, сколько приседаний надо сделать, чтобы сжечь лишние калории.

После кафе я случайно оказалась на незнакомой улице. Свернула не туда, задумавшись, почему вообще «работа над собой» звучит как наказание, а не как приятная прогулка по душевному саду. Улица была узкой, вымощенной серым камнем, стёртым до блеска поколениями ног. Дома стояли вплотную друг к другу, балконы нависали так низко, что, казалось, протянешь руку и достанешь до развешанного белья. Где-то пела канарейка в клетке, кто-то готовил обед и пахло томатами.

На углу я обнаружила магазин. Он был таким незаметным, что можно было пройти мимо сто раз, не увидев его. Простая деревянная дверь цвета выцветшего мха, потрескалась от времени и солнца. Над ней висела маленькая медная табличка с гравировкой «Вещи для души». Витрина была крошечной и за ней поместились только свеча в глиняном подсвечнике, раскрытая книга и старая бронзовая статуэтка женщины с поднятыми руками. На стекле белой краской аккуратным почерком было выведено: «Входи. Не бойся».

Я слегка зависла, потому что фраза «вещи для души» звучит как-то подозрительно. Что там? Мягкие тапки? Книга про чакры? Амулеты от сглаза оптом и в розницу? Но меня потянуло внутрь. Дверь со скрипом открылась, и над головой звякнул колокольчик без особой радости. Я вошла и замерла на пороге, потому что внутри было не то, чего я ожидала. Каменные, неровные стены, побелённые известью, но так, что кое-где проступал старый кирпич. На них висели зеркала в резных рамах, потемневшие от времени; гравюры с изображением святых и языческих богинь; венки из сухих трав лаванды, розмарина, шалфея. Пахло корицей, ладаном и древним запахом из другого века, который застрял здесь, между стенами.

Потолок был низким, с деревянными балками, на которых висели связки сушёных цветов, стеклянные подвески, ловцы снов из перьев и ниток. Они покачивались от сквозняка, отбрасывая на стены причудливые тени. Света было мало. Он скупо проникал сюда через маленькое окно витрины. Настоящие восковые свечи горели неровным пламенем, которое вздрагивало и плясало, как живое. Пол был каменным, покрытым старыми персидскими коврами с потёртыми узорами, которые когда-то были яркими.

Я медленно прошла вглубь. Деревянные массивные полки стояли вдоль стен. На них было много книг. Старые, в кожаных переплётах с золотым тиснением на корешках. Некоторые лежали стопками, другие стояли вертикально, подпёртые бронзовыми статуэтками Будды, Мадонны, египетской кошки и греческой богиней с вазой. Названия книг были на разных языках. Рядом с ними лежали десятки колод таро, в коробочках, обёрнутых бархатом или шёлком.

Дальше красовались ручной работы свечи. Высокие, тонкие, толстые, витые. В глиняных подсвечниках, в стеклянных стаканах, просто на блюдцах. Одни пахли лавандой, другие – сандалом, третьи – морем и дождём. На одной из полок находились эфирные, настоянные на травах масла в тёмных стеклянных пузырьках. Рядом лежали мешочки с сушёными растениями: ромашка, зверобой, роза, полынь, и каждый подписан старинным почерком. В углу, на низком столике, стояла керамическая широкая, расписанная вручную синими узорами чаша. В ней лежали камни: розовый кварц, аметист, чёрный обсидиан, лунный камень. Они блестели в свете свечей, как будто внутри каждого была заперта своя маленькая вселенная. Я остановилась перед полкой с блокнотами. Одни были в кожаных обложках, потёртых с медными застёжками, другие – в ткани, вышитой вручную, а третьи – в мягкой замше, которая так и просила, чтобы её погладили.

Я взяла один, бумага была плотной, кремовой, шероховатой. На первой странице тонким почерком было написано: «Ты здесь не случайно».

– Ti piace? (вам это нравится) – раздался голос.

Я вздрогнула. Из-за прилавка, который я едва различила в этом полумраке, вышла женщина лет шестидесяти, а может, и больше. У неё было такое лицо, что взгляд невольно задерживался на нём, как на древней иконе, потемневшей от времени, но оттого ещё более привлекательней. Глубокие морщины, особенно у глаз и уголков рта, не уродовали, а, напротив, придавали лицу строгость и достоинство. Седые, густые волосы, собранные в низкий пучок на затылке, были обёрнуты платком цвета морской волны. На ней было льняное длинное платье, на шее висели несколько тонких цепочек с крестиком, восточной хамсой и маленьким ключиком. Странное сочетание христианского и языческого, но на ней это смотрелось скорее примирением, чем противоречием. Меня поразили её крупные с выступающими венами руки, руки женщины, которые всю жизнь работали. Каждый палец украшали кольца: золотые, серебряные, с камнями и без, тонкие и массивные. А её глаза. Боже мой, эти глаза! Тёмные, почти чёрные и глубокие, в которых, кажется, можно исчезнуть без следа, они смотрели не на меня, а сквозь, как будто видели что-то спрятанное внутри, о чём я и сама, может быть, не догадывалась. В этом взгляде было спокойное, почти печальное понимание.

Я кивнула, показав на блокнот.

– Доверься себе – повторила она с лёгкой улыбкой. – Самое сложное для женщины —доверять себе.

Хозяйку звали Грация, и она была именно такой, какой я бы хотела стать в старости: без нужды кому-то что-то доказывать, но с огоньком внутри.

– Ты только приехала? – спросила она по-русски с сильным акцентом.

Я кивнула.

– Ну что же, неплохое начало. Начало вообще похоже на тесто, ему нужно дать подойти, а не тыкать пальцем каждые две минуты.

Она достала с полки маленькую открытку, с рваными краями, на которой от руки было написано: «Доверие – это не вера, что не будет плохо. Это вера в то, что ты не пропадёшь, когда это плохо настанет», – и протянула мне:

– Это подарок.

Потом внимательно посмотрела на меня и спросила:

– Ты знаешь, почему женщины теряют свой голос?

Я с недоумением моргнула.

– Какой голос?

– Свой, – повторила она. – Тот, что говорит правду и знает, чего именно ты хочешь.

Я молчала.

– Садись, – сказала Грация и кивнула на старый стул у прилавка.

Я села. Она прислонилась к стене, скрестила руки на груди, кольца на пальцах тихо позвякивали. Грация начала медленно и негромко говорить, как будто рассказывала сказку перед сном.

– Есть старая сицилийская легенда, – сказала она. – О девушке по имени Коломба. Её звали так, потому что она была тихой, незаметной, почти бесшумной. Ходила лёгкой походкой и редко неслышно смеялась. Как голубка, что прячется в тени крыш и боится ступить на землю. Жила Коломба в маленькой деревне у подножия горы Пеллегрино и работала в доме богатого купца. Мыла полы, стирала бельё, готовила обеды с рассвета до заката. Руки у неё были красными от щёлочи, спина болела, но она никогда не жаловалась. Никто не знал, какая она на самом деле, потому что она никогда ничего не говорила. Люди думали, что она немая, но это было не так. Коломба просто не знала, как говорить, потому что с самого детства её учили молчать. Мать говорила: «Тихая девочка – хорошая девочка. Мужчины любят тех, кто не перечит». Отец говорил: «Слушайся. Делай, что велят. Не задавай вопросов». Священник говорил: «Терпение – главная добродетель женщины. Бог любит смиренных». И Коломба молчала годами, десятилетиями. Она забыла, что у неё вообще есть голос. Внутри неё жили тысячи, миллионы слов, но они застревали в горле как кости. Каждый день она просыпалась с ощущением, что задыхается, а каждую ночь засыпала с комом в груди, тяжёлым, как камень. Но она думала, что так и должно быть, что все женщины живут с этим камнем и это нормально.

Грация замолчала, посмотрела на свечу, горящую на прилавке. Я сидела и слушала, не шевелясь.

– Однажды, – продолжила она, – поздней осенью, когда море почернело и небо повисло низко, Коломба шла по берегу. Был шторм, волны били о скалы с такой яростью, что брызги долетали до её лица. Ветер выл, срывал платок с головы и трепал юбку. Небо было чёрным как сажа, и где-то далеко гремел гром. И вдруг, она услышала крик и остановилась. Крик повторился, он был такой отчаянный, пронзительный, полный такой боли, что Коломба замерла. У самой воды, меж острых камней металась голубка. Крыло у неё было сломано, и птица не могла взлететь. Она пыталась раз, другой, третий, но только падала обратно на камни и кричала. Кричала так, будто внутри неё горел огонь. Коломба опустилась на колени. Холодная волна накрыла её, но она не отпрянула. Она смотрела на птицу и поняла, что голубка кричала, потому что хотела жить. Потому что внутри у неё был этот крик, и она не могла его сдержать, даже если никто не услышит, даже если это ничего не изменит.

Грация подняла на меня глаза.

– Коломба подняла птицу. Бережно завернула её в платок и понесла домой. Всю ночь она сидела у очага, держала голубку на коленях, капала ей в клюв воду и шептала молитву, а может, просто слова, которые копились внутри годами. Птица выжила. Коломба выхаживала её несколько недель, кормила размоченным хлебом, меняла повязку на крыле, гладила по голове. Голубка смотрела на неё тёмными бусинками глаз, и в этом взгляде было что-то человеческое и понимающее. Когда крыло зажило, Коломба вынесла птицу на улицу. Голубка взлетела, сделала круг над головой Коломбы, потом ещё один и улетела в сторону моря. А Коломба осталась стоять посреди пустой улицы, смотрела ей вслед и поняла, что внутри неё тоже есть этот крик. Голос, который она прятала, давила, заталкивала обратно, потому что боялась. На следующий день Коломба пришла на рыночную площадь. Торговцы кричали, зазывая покупателей. Женщины перебирали рыбу. Дети бегали между телег. Коломба стояла посреди этой толпы – маленькая, незаметная, в выцветшем платье, и никто не обращал на неё внимания. И тогда она открыла рот и закричала долгим, диким из самой глубины, криком. Все замерли и уставились на неё. Слёзы текли по её лицу, грудь её вздымалась от рыданий, но она не останавливалась. Она кричала, пока не кончился воздух, а потом хрипло сказала: —«Я здесь. И у меня есть голос».

Грация замолчала. Пламя свечи на прилавке затрещало, дрогнуло и выпустило тонкую струйку дыма.

– Знаешь, что случилось потом?

Я покачала головой.

– Кто-то разозлился и сказал, что она обезумела. Кто-то посмеялся. Кто-то осудил. Но были и те, кто подошёл к ней и сказал шёпотом: «Спасибо».

Грация выпрямилась, подошла ближе.

– Коломба ушла из деревни в тот же день. Больше не вернулась и стала ткачихой. До конца своих дней она жила одна, в маленьком доме у моря.

Она наклонилась ко мне, и я увидела, как в её тёмных глазах отражается пламя свечи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.