Последнее дитя Аушвица
Мать Льеке внушала ей, что помогать надо там, где требуется помощь, а не там, где это принесет тебе дивиденды.
– Будет здорово, если ты сможешь его отнести, – обратилась к ней миссис Арити.
– Ладно. Хорошо. Ну, тогда… отдайте мне его.
Наоми явно ревновала, когда передавала ребенка Льеке, но у нее с ее красавчиком-парнем и так очень скоро появятся дети, поэтому Льеке была рада забрать этого. Его маленькое тельце было таким теплым, и он посмотрел на нее своими большущими глазами, когда она потуже завернула мальчика в одеяльце. Преувеличенно вежливо попрощавшись, она с радостью сбежала из дома Арити.
Домой Льеке добралась, когда уже темнело. Монахини охотно приняли маленького сироту, и она знала, что он будет в безопасности, но кое-что, сказанное одной из них, до сих пор тревожило ее.
– Он не обрезан? Это хорошо.
– Что тут хорошего? – обиженно спросила Льеке.
– Просто это защитит его от ненависти гитлеровцев. В Польше они сгоняют евреев в гетто, заставляют их носить желтые звезды и лишают всей собственности. Как в Средневековье!
Тяжело было не думать об этом, проходя мимо Белой Башни – старинной крепости, охранявшей город с XIV века, но не сумевшей сберечь от нацистских танков и самолетов. Оглядевшись по сторонам, Льеке слегка утешилась видом своего дома на берегу.
Она любила Салоники. Любила виллу, которую построил ее отец, с террасой над морем, откуда они с Тоби летом ныряли прямо в воду. Любила лодки, постоянно курсировавшие туда-сюда, и пожилых дам, которые купались, надев на шею специальные подушечки, чтобы не испортить прическу. Любила вечеринки, которые ее родители устраивали, и нарядных гостей, за счет которых держались их бизнес и светская жизнь. Ей не нравилось, что нацисты захватили страну, но за свою историю Салоники попадали в оккупацию неоднократно и всякий раз выживали, значит, выживут и теперь.
Конечно, нацисты отвратительны, но не все немцы нацисты. Так ведь?
Хельмут вот нет. Правда же?
Мысли были неприятными, и она обрадовалась, увидев Тоби, сидевшего на ступеньках крыльца и поджидавшего ее. Поскольку родители уделяли бизнесу много времени, забота о младшем брате частенько ложилась на Льеке, и она не возражала. Тоби уже исполнилось тринадцать, но вел он себя как маленький ребенок и был трогательно привязан к ней.
– Тоби! – окликнула она брата, помахав рукой.
Он бегом бросился ей навстречу.
– Льеке! – выкрикнул он. – Льеке вернулась!
– Не обязательно извещать об этом весь мир. – Она рассмеялась, обнимая его, но почувствовала, как его худое тельце напряглось в ее руках, и отстранилась. – В чем дело?
– Ни в чем, Льеке. – Он опять подчеркнул ее имя и покосился в сторону дома, где в окне появилось лицо их мамы.
Что тут творится?
Сигрид спустилась по ступенькам.
– Заходи, дорогая! – позвала она чересчур жизнерадостным тоном.
– Все хорошо, мам? – спросила Льеке.
– Да-да, все отлично. Я просто рада видеть тебя.
Тоби состроил сестре гримасу, и она рассмеялась. Но когда мать строго велела ему «сидеть тут» и повела Льеке в гостиную, ее радость как ветром сдуло. Папа и дедушка Тобиас сидели, склонившись над радио, и ей стало ясно, что Тоби оставили караулить на крыльце, чтобы он предупредил, кто идет – Льеке или Хельмут.
– Очень вовремя, детка, – сказал отец, приветствуя ее. – Нам сообщили, что будет важная передача.
Льеке неохотно пододвинула себе табурет и присела у ног деда. Тобиас, ее дедушка по материнской линии, переехал к ним жить два года назад, после того как Гитлер захватил Австрию и начались притеснения евреев. Дед регулярно слушал иностранные передачи, молясь, чтобы новости были хорошими – но те были плохие. Льеке обычно избегала их, но на следующей неделе ей исполнялось шестнадцать и, возможно, наступало время и правда повзрослеть, как резко выразился Петрос. Она сосредоточилась на голосе диктора, прилагая усилия, чтобы понимать английский – свой третий язык. Но пока речь шла об Африке и сложно было разобраться, кто там берет верх.
Льеке не понимала, что тут особенно важного, но затем диктор прочистил горло и отчетливо произнес: «Сегодня до Великобритании добрался еврей, сбежавший из концентрационного лагеря в Люблине. Он сообщил, что еврейский народ, мужчин и женщин всех возрастов, систематически истребляют. Он говорил о массовых расстрелах, фургонах с ядовитым газом и…»
– Нет! – вскричал Тобиас, вскочив на ноги, и выключил радио. Его лицо побагровело от ярости; он отчаянно размахивал своей тростью. – Нет, этого не может быть! Это обман! Жестокая и хитрая британская пропаганда, чтобы заставить их войска лучше сражаться. Немецкий народ не станет убивать евреев. Переселять – может быть…
– Что уже очень плохо, фатти, – вставила Сигрид, пытаясь схватить его за руку.
– Что уже очень плохо, но такое не раз случалось за нашу историю. Однако все остальное – нелепые россказни. Казни? Поезда смерти? Отравляющий газ? Чепуха! Я не верю ни единому слову. Проклятые британцы передают по радио откровенную ложь!
Льеке, ошеломленная, смотрела, как ее мать пытается успокоить деда; отец тем временем побежал прятать радиоприемник под кучей угля во дворе – он как будто хоронил и «важную передачу», и ужасные новости. Была ли в них правда? И может ли быть по-другому? Она всегда считала, что знаменитая Би-би-си во все вносит ясность, но сейчас она, наоборот, сделала ситуацию подозрительной. Похоже, даже правда стала жертвой войны, как и свобода.
После ужина, пока взрослые занимались своими делами, Льеке присела на краешек террасы рядом с Тоби, свесив ноги над водой Эгейского моря. Ветер гнал по ней мелкие волны, но уже почти наступил апрель и было совсем тепло. К тому же Льеке разгорячилась от досаждающих мыслей и радовалась прохладе.
– Что говорили по радио, сестричка? – спросил Тоби, доверчиво заглядывая ей в глаза.
Она поежилась.
– Да как обычно. Про пушки и бомбы.
– Ненавижу пушки и бомбы.
– Я тоже. – Льеке поглядела на бухту, освещенную луной и такую мирную – если не замечать Белой Башни, на которой стоял вражеский караул.
– Ненавижу нацистов, – сказал Тоби.
– Тс-с, Тоби! – Она зажала ему рот ладонью. – Нельзя говорить это вслух.
– Из-за Хельмута?
– Нет. Из-за… оккупации. Никогда не знаешь, кто подслушивает.
– Все равно я ненавижу их всех.
– Я тоже.
Тоби шлепнул по воде ногой, и всплеск немного успокоил Льеке. Но потом брат сказал:
– Хельмут нехороший человек, Льеке? – и она опять разволновалась.
– Я не думаю, что он нехороший, Тоби, – осторожно ответила она. – Но его сограждане сейчас делают нехорошие вещи.
– Ты о немцах?
– Да.
– А разве дедушка не немец?
– Он австриец.
– Но разве Австрия сейчас не то же самое, что Германия? Разве она не Третий рейх?
Льеке едва удержалась, чтобы не зажать руками уши и не закричать, чтобы не слышать брата. Он не был ни в чем виноват. Тоби задавал совершенно здравые вопросы, но она не хотела думать об ответах.
К ее огромному облегчению, мама позвала:
– Тоби! Пора ложиться.
Брат надулся.
– Можно еще десять минут? – умоляюще попросил он.
– Нет, – последовал решительный ответ.
Тоби покосился на Льеке в поисках поддержки, но ей очень хотелось остаться одной, и она лишь пожала плечами и поцеловала его. Он поплелся в дом, и ночь мягко сомкнулась над ней, хотя мысли так и кружили у Льеке в голове. Она терпеть не могла ссор. Когда ругались ее школьные подружки, она ощущала что-то вроде лихорадки. Льеке знала, что может доверять своей семье, но в последнее время это как будто означало, что никому другому доверять нельзя!
Ее печальные раздумья прервало негромкое покашливание. Подняв глаза, Льеке увидела, что Хельмут стоит рядом, держа фуражку в руке. Его-то ей и было надо.
– Добрый вечер, Льеке.
– Добрый вечер, Хельмут, – сказала она напряженно.
– Все хорошо?
Она вздохнула.
– Нет, Хельмут. Все плохо.
– Мне жаль это слышать. Я принес тебе кое-что. – Из-за спины он достал букет полевых цветов.
Льеке покраснела от удовольствия, но сразу же вспомнила, что больше не должна ничего от него принимать.
– Извини, Хельмут, я их не возьму.
– Потому что я враг? – грустно спросил он.
Он не выглядел как враг. И не вел себя как враг. Но он носил вражескую форму, а в военное время этого было достаточно.
– Да.
– Понятно. Все верно. Ты права.
Но так ли это было? Льеке ничего такого не чувствовала. Она обидела гостя их дома, а ее воспитывали совсем по-другому. Правда, Хельмут Байер приехал без приглашения – их вынудили принять его по требованию властей. Нормальные правила больше не действовали.
– На данный момент, – неловко добавила она.
– Разумеется, – согласился Хельмут. – Я прошу прощения, Лье… мисс Деметриу. Больше я вас не побеспокою.
С этими словами юноша развернулся, легким движением бросил букет в воду и, вежливо поклонившись, поспешил к себе в комнату.
Льеке не осмеливалась пошевелиться; не осмеливалась даже дышать. Просто сидела неподвижно и с болью в сердце смотрела, как закатные краски пляшут на волнах, пока, наконец, последние отблески солнца не поглотило море.
Глава 3. 1 июля 1942 года. Наоми
Наоми торопливо собирала тарелки со столов клиентов-нацистов, с трудом удерживаясь от того, чтобы не вывернуть остатки им на колени. Стараясь как можно выше держать голову, она усиленно избегала смотреть на кусочки стифадо. Она ни за что не станет доедать за нацистами, напомнила Наоми себе. Не нужно ей их стифадо, пусть оно и выглядит таким сочным, и ароматным, и… восхитительным.
– Ублюдки, – пробормотала она, но слюна все равно предательски набежала во рту.
Единственное, что было в этом хорошего, – им прислали нового шефа, и хотя тот был настоящим тираном, он все-таки позволял им забирать себе оставшиеся продукты. Наоми частенько баловала Кристоса питательными бульонами, и теперь, с приходом весеннего тепла, он заметно окреп.
– Кристос! – Она подскочила при виде любимого, как раз заходившего на кухню. Казалось, он материализовался прямиком из ее мыслей. – Что ты тут делаешь?
– Ничего себе прием! – пошутил юноша, но голос у него был напряженный, а пальцы, сжимавшие газету, побелели.
Петрос показался за ним с глазами мрачными, как грозовая туча, и Наоми спешно повела обоих наверх, где находилась квартира семьи.
Внизу в ресторане продолжалось обслуживание. Она слышала, как все громче играет скрипка матери – это означало, что нацисты требуют развлечений, пьяные от вина, которое им доставляли из Германии, Франции и Италии, потому что греческий виноград был для них недостаточно хорош – вот же гады! Эмоции Агаты выдавал ее драгоценный инструмент – сейчас она явно была в гневе. Это очень соответствовало настроению двух молодых людей перед Наоми.
– Что случилось? – требовательно спросила она.
– Нам приказано собираться, – ответил Петрос сердито, отобрав у Кристоса газету и взмахнув ею в воздухе.
Это была «Неа Европи», ненавистная нацистская газетенка, насильственно сменившая все греческие с наступлением оккупации. Информацию в ней строго цензурировали, и доверять ей было нельзя.
– Нам? – нахмурилась Наоми.
– Мужчинам-евреям до сорока пяти лет.
– Только евреям?
– Только евреям. И даже в шаббат, мерзкие ублюдки.
– Зачем?
– Для «добровольных» работ.
Наоми застонала. Нацисты уже много месяцев созывали «добровольцев», но греки были мастерами увиливать от работы, которая им не нравилась, и легко просачивались сквозь нацистские сети. Теперь, похоже, они решили привлечь евреев к самым тяжелым повинностям – а заодно разобщить население.
Веками греки-христиане и греческие евреи мирно соседствовали в Салониках. Синагоги строились наравне с церквями, и никого это не волновало. Да и что волноваться, если солнце светит, рыбы в сетях предостаточно, а на закате узо[1] так и льется в рюмки? Но вот пришли нацисты, умевшие разобщать людей и внушать им ненависть друг к другу. Наоми обуял страх.
– Ты не можешь работать, Кристос! – воскликнула она, обхватив себя руками.
– Мне уже гораздо лучше.
– Но ты ведь не поправился до конца. Тебе нужно еще несколько месяцев.
– Они это увидят и освободят меня от работ. Нет смысла оставлять в бригаде того, кто не может трудиться, правда же? Немцам важна производительность, это всем известно.
Наоми не была в этом уверена.
– Не ходи, – взмолилась она. – Спрячься.
– Спрятаться? – возмутился он. – Я не трус, Наоми.
– Я это знаю. Но дело не в храбрости, а в предусмотрительности. Нацисты не играют по обычным правилам.
Она подумала про Льеке. Вчера вечером тетя Сигрид пригласила их поужинать и понырять в море с их чудесной террасы, и это было восхитительно. Почти как в прежние времена, если не считать их гостя, Хельмута, проскользнувшего через гостиную к себе в комнату.
– У меня нет с ним ничего общего, – сказала ей Льеке.
– Вот и хорошо, – ответила Наоми, обрадованная тем, что у ее кузины все-таки есть здравый смысл.
Потом Льеке добавила:
– Я слышала по Би-би-си, что нацисты убивают евреев.
– Да, – печально подтвердила Наоми. – Они морят голодом наших братьев в Польше, бьют их и расстреливают.
– Нет, – настойчиво продолжила Льеке, – не только это. Они истребляют их, весь народ. Сажают в фургоны и травят газом.
– Льеке! Не может быть!
– Дедушка Тобиас тоже так сказал. Мол, это все британская пропаганда, чтобы солдаты лучше сражались.
– Но разве солдаты и так не сражаются изо всех сил?
– Да!
– Тогда…
– Тогда что, если это правда?
Они сидели на краю террасы, свесив ноги над водой, и брызги попадали на их загорелую кожу. Сестры переглянулись.
– Невозможно, – выговорила Наоми наконец.
– Невозможно, – согласилась Льеке.
Тут прибежал Тоби и обрызгал их; обе кинулись за ним, торопясь утопить свои страхи в прозрачных водах Эгейского моря.
Но страхи не тонут так легко.
– Не ходи, – повторила Наоми Кристосу, прижав его к себе изо всех сил, не желая отпускать. Но он лишь упрямо задрал голову, и она поняла, что Кристос не послушается.
Сбор начался на следующий день с рева моторов и лая собак. Громкие крики raus и schnelle заглушили в еврейском квартале субботние молитвы, и Наоми выглянула в окно как раз в тот момент, когда Петроса и Кристоса гнали вниз по улице вместе с другими сонными, растерянными мужчинами.
– Мы тоже должны пойти, – сказала она матери, вставшей с ней рядом у окна.
Агата мрачно кивнула в знак согласия и поглядела на мужа.
– Исаак, ты оставайся дома с Зои и Элиной. – Она указала на двух младших сестер Наоми; те, разбуженные шумом, спускались из своей комнаты на верхнем этаже.
– Думаю, мне следует… – начал Исаак.
Но Агата взмахом руки остановила его.
– Тебе всего сорок шесть, мой дорогой. Они могут решить, что ты тоже им нужен, а я на это не согласна. Ты останешься дома, с девочками.
Исаак ворчливо согласился – как делал всегда. Отец Наоми олицетворял в семье легкость и веселье, в то время как Агата – решительность и власть. Иногда Наоми недоумевала, как они уживаются вместе, но это прекрасно им удавалось.
Агата подошла к мужу, взяла руками за щеки и крепко поцеловала. Наоми смотрела на родителей, молясь в душе, чтобы и они с Кристосом были такими же спустя двадцать лет брака. Но тут Агата, обернувшись к ней, поинтересовалась, почему она стоит с разинутым ртом, а не собирается, и Наоми побежала одеваться. Перед выходом Исаак сунул каждой из них в руку по куску хлеба. Зои и Элина помахали им напоследок, и они присоединились к толпе, текшей на восток.
Нацисты словно в насмешку приказали всем еврейским мужчинам собраться на Платия Элефтериас – площади Свободы, – названной в честь освобождения Греции от Османской империи. Обычно площадь занимали торговцы, проповедники и обычные греки, приходившие выпить кофе и поболтать, но сегодня солдаты вермахта разогнали их всех и оцепили ее. Тысячи недоумевающих евреев строили колоннами по сто, как в армии – только очень худой, плохо одетой и всячески выражающей свое недовольство.
Агата протолкнулась вперед сквозь толпу.
– Кристос стоит сзади, – сказала она, указывая на них с Петросом Наоми. – Это хорошо. Всегда надо держаться подальше, в тени.
И действительно, те, кто оказался в первых рядах, очень скоро начали страдать от палящего солнца, поднявшегося из-за зданий, что окружали площадь. Воды немцы не выдавали; мало того, они приказали мужчинам снять шляпы якобы «в знак уважения». Даже кипы ортодоксальным иудеям велели стаскивать с голов, и у Наоми защемило сердце. С холодными жестокими лицами нацистские офицеры начали заставлять мужчин делать физкультурные упражнения, будто ребятишек в младшей школе.
– Нам нужны крепкие, здоровые люди, – выкрикнул ближайший к ним охранник. – Не слабаки и доходяги.
– Тогда надо было нас кормить, – пробормотала Наоми себе под нос.
Мать зажала ей рот ладонью.
– Не забывай – нам тоже лучше держаться в тени.
– Но почему? – запротестовала Наоми сквозь пальцы Агаты. – Почему мы миримся с этим? Если все скажут «нет», что они смогут поделать?
Агата с каменным лицом указала на группу мужчин в центре площади. Нацисты выстроили их и потребовали, чтобы те играли в чехарду.
– В чехарду? – донесся до нее возглас одного из евреев. На нем был элегантный деловой костюм, и держался он с большим достоинством. – Зачем нужна чехарда?
Но нацисты явно не понимали греческого: один из них просто махнул ружьем, указывая мужчине перепрыгивать через четверых своих товарищей, согнувшихся пополам.
– Вставайте! – призывал их мужчина. – Не слушайтесь! Им не нужны слабаки, так ведите себя как сильные люди.
Первый из четверых нерешительно выпрямился и поглядел на остальных. Толпа затаила дыхание. И вдруг прогремела пулеметная очередь, скосив и первого, кто разогнулся, и всех остальных, будто жестяных уток в ярмарочном тире.
– А ну, – крикнул нацист, – прыгай!
С широко распахнутыми от страха глазами человек в костюме стал неловко прыгать через трупы своих товарищей, но в конце нацист встретил его не милосердной пулей, а такими яростными ударами прикладом, что кровь брызнула на тех, кто стоял поблизости, когда мужчина рухнул на землю.
Площадь замолчала.
А потом с балкона донеслось радостное улюлюканье, и все, подняв глаза, увидели группу девиц-блондинок, чокавшихся бокалами – они словно праздновали казнь, воспринимая человеческие страдания как цирковое представление, устроенное им на потеху. Солнце заливало Платия Элефтериас, но Наоми оледенела. Нацистский командующий прошагал поперек площади, что-то выкрикивая на своем грубом языке. Он указал на нескольких человек, сбившихся в кружок, но те понятия не имели, что им велят делать, и их тоже сразу же расстреляли.
– Что он говорит? – шепотом спросила Наоми у матери.
Агата покачала головой.
– Говорит «теперь вы, собаки, будете плясать под мою дудку», – прошептал голос ей на ухо, и Наоми, обернувшись, увидела свою двоюродную сестру со щеками, порозовевшими от ужаса перед смыслом собственных слов.
– Льеке! – Наоми схватила ее за руку. – Какой кошмар! Они просто их застрелили. Ты видела? Просто застрелили за то, что они не захотели прыгать.
Льеке кивнула.
– Они правда нас ненавидят. И посмотри – вон там Хельмут. Ты была права насчет него, Наоми. Ублюдок!
Она указала на «хорошего» парня, который принес им баранину: сейчас он стоял с другими солдатами, недалеко от Кристоса и Петроса. Его взгляд был опущен, а плечи напряжены, но он был там. Был частью этой продуманной массовой пытки.
Время шло, и нацисты придумывали для евреев все более унизительные и бессмысленные упражнения. На дальнем краю площади стояли столы, к которым формально требовалось подходить и записываться на работы, но все уже поняли, что сегодняшняя задача – не регистрация, а унижение. Наоми поежилась, глянув на группу людей, которым велели смотреть на палящее солнце и не моргать. Первого, кто моргал, били кнутом, после чего все начиналось заново.
Мужчин заставляли возить друг друга через площадь на спине, изображая скачки, пока нацисты, хохоча, делали ставки. Проигравших расстреливали, а победителей опять гнали на старт, пока не перебили всех до единого. Белые плиты Платия Элефтериас стали красными от крови; трупы стаскивали в угол, чтобы их забирали родственники. На одну из женщин, припавшую к мертвому мужу, натравили пса, и бедняжка приняла вслед за ним жестокую и мучительную смерть.
– Нам лучше уйти, – раз за разом повторяла Агата, но ее ноги будто вросли в землю.
По мере того как строй редел, нацисты подходили все ближе к Петросу и Кристосу. Наоми прижималась к Льеке и Агате, не сводя глаз с любимого. Его пока не заставляли выполнять никаких ужасных «упражнений», но от дневной жары и обезвоживания он едва держался на ногах. Наоми видела, как Петрос заботливо поддерживает брата.
– Мы должны что-то сделать, – простонала она.
Но что они могли? У нацистов было оружие, а значит, власть.
– Что, если все мы одновременно на них набросимся? – предложила она, но для этого требовалась всеобщая решимость, которую трудно было пробудить в толпе перепуганных женщин и распадающемся строю мужчин.
Наконец, холодным щелчком пальцев, нацистский охранник позвал Кристоса.
– Tanzen! – приказал он. «Танцуй!»
Кристос с трудом мог стоять. Глаза у него были мутные, а когда он шагнул вперед, у него подогнулись колени. Агата крепко обхватила Наоми руками, встав у нее за спиной. Однако Петрос быстро сориентировался и обнял брата за плечи, а другие повторили его движение – и вот уже они танцевали сиртаки, и их танец набирал силу и мощь. Они как будто праздновали бар-мицву или свадьбу, выступая перед теми, кого любят.
Мужчины вокруг начали ритмично хлопать в ладоши, и глаза Наоми стали мокрыми от слез. Это могла быть их свадьба, и Кристос, жених, танцевал бы перед ней.
– Кристос! – позвала она.
Каким-то образом он ее услышал, и их взгляды встретились. Теперь он танцевал для нее одной. Но его ноги запинались, и Петросу все трудней было держать брата. Немцы, ухмыляясь, наблюдали за ними.
Внезапно комендант выкрикнул:
– Genug! – «Достаточно».
Охранники бросились вперед с ружьями наперевес, чтобы остановить танец и развести мужчин в разные стороны. Кристос споткнулся, и Наоми увидела, как прищурился на него комендант.
– Du! Hier!
– Нет! – охнула она.
Агата крепче прижала ее к себе.
– Не смотри! – воскликнула она.
Но как Наоми могла отвернуться? Как могла покинуть Кристоса?
– Ему надо было спрятаться, – простонала она, но здесь прятаться было негде.
– Присесть, – приказал нацист. – Встать. Прыжок.
Петрос за спиной Кристоса преувеличенно размахивал руками, выполняя все команды, словно пытался передать энергию своему брату. Кристос пока справлялся, но Наоми видела, как его худая грудь ходит ходуном, и почти чувствовала, как его легкое, пробитое итальянской пулей, чуть не рвется по швам.
– Пусть они прекратят! – всхлипнула она.
Но нацисты не прекращали.
Краем глаза Наоми увидела, как Хельмут шагнул вперед, нарушив строй.
– Nicht den, – сказал он. «Не этот».
Но никто его не слушал. Кристос продолжал делать приседания и прыжки; его хриплое дыхание разрывало Наоми сердце. Наконец его ноги подкосились, и он упал на землю.
– Aufstehen! – взревел комендант. «Подъем!»
Но Кристос не мог подняться. Петрос в отчаянии потянул его за руку.
– Спасайся сам, брат, – выдохнул Кристос. – И позаботься о Наоми за меня.
– Кристос! – в слезах закричала Наоми. – Кристос, я тебя люблю!
Он повернул голову, и она увидела, как Кристос улыбнулся, прежде чем, с отвращением фыркнув, комендант ослабил поводок своего пса. Будто в жуткой замедленной съемке Наоми смотрела, как играют у него мышцы, как овчарка не сводит глаз со своей добычи, а с острых клыков капает слюна.
Кристос поднял вверх руки, и Наоми снова выкрикнула его имя, но тут Льеке схватила ее в объятия и отвернула от площади. У Наоми перед глазами плыли черные пятна боли и красные – крови, в ушах отдавался яростный собачий лай.
Его оборвал одиночный выстрел. Наоми открыла глаза и увидела Хельмута с пистолетом в руках, мертвого Кристоса у его ног и собаку, ощерившую пасть.
– Он его застрелил! – ахнула она.
– Он его спас, – тихонько поправила Льеке.
Наоми понимала, что это правда. Кристос умер быстро и без мучений. Овчарка не разорвала его зубами. Но все равно он был мертв. Руки, которые так недавно обнимали ее, разметались по плитам Платия Элефтериас; губы, которые ее целовали, были покрыты кровью, а глаза, которые ловили ее взгляд и обещали прекрасное будущее, закрылись навек.