Квартирант

Глава

Квартирант

Аннотация

Действие романа происходит в древней усадьбе, в забытом Богом и людьми селе под названием Сусловка. Совсем ещё нестарая учительница завершила свою трудовую деятельность из-за закрытия школы, так как учить в селе уже было некого – вся молодёжь подалась в город.

Сама учительница – из рода дворян.

Вскоре к ней на квартиру прибывает не совсем молодой человек, и там два одиночества находят своё счастье.

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Эпилог:

Глава I

Ольга Ивановна, проводив дочку с зятем на автобус, отправлявшийся в город, еще несколько минут постояла на улице, а затем зашла в опустевший дом. Отшумела звонкая свадьба. Гости разъехались. Уехала и дочь с зятем в город, откуда был родом жених, оставив в пустом доме свою, еще не старую мать – бывшую учительницу русского языка и литературы, Ольгу Ивановну. Оставила одну, в Богом забытой деревеньке под названием «Сусловка», где бежит река «Молчанка» и тихо шумят сосны. Река «Молчанка» текла так спокойно, будто застыла на месте, сверкая зеркальным отражением. Славившаяся во всей округе своей чистотой, она, казалось, хранила тайну своего названия – никто не знал, почему ее так прозвали. Удивительно, но никто и никогда не видел на ней быстрого течения. Река текла, словно молча, перебирая нежно свою рябь, унося все деревенские печали и радости. В реке водилась разная рыбешка: карасик, щука, плотва. Местные рыбаки и детвора ежедневно сидели на берегу с утра до позднего вечера.

Ольга Ивановна, проводив гостей за ворота и усадив дочь с зятем в автобус, вошла в дом. Посмотрев по сторонам, она увидела разбросанные дочерью ненужные вещи. Глубоко вздохнув, она села на диван и тихо заплакала. Слёзы потекли из ее красивых голубых глаз, беззвучные, как вода в реке «Молчанка».

«Вот и закончилась моя жизнь», – со всхлипом проговорила она вслух и, уткнувшись лицом в маленькую подушечку, которую называла «думочкой», стала вспоминать свою прошедшую жизнь. Даже когда муж, ушедший еще до рождения дочери, уехал в город, не оставив записки, она не чувствовала себя так одиноко, как сейчас. Теперь она была совсем одна. Без поддержки матери, бабушки, дочери – одна, в опустевшем доме, где даже сверчка не было слышно. Осталась без моральной и материальной поддержки. Работы не стало: школу, где она трудилась, закрыли за ненадобностью. Спешить теперь ей было некуда. Молодежь вся подалась в город, оставив престарелых родителей доживать свой век в этой, находящейся вдали от цивилизации, деревеньке.

Когда-то цветущая, веселая деревня теперь притихла, так же, как и река «Молчанка».

Ольга Ивановна не могла вспомнить ничего хорошего о своей личной жизни, так как она закончилась, не успев начаться. Будучи еще молодым специалистом, окончив пединститут, она, вернувшись в родное село, где прошло ее детство, полностью окунулась в работу, забыв о муже, который приехал по распределению вместе с ней. Муж, пробыв в селе совсем недолго, тихо, предательски бросил ее беременную и уехал снова в город. От этого недолгого брака родилась дочь, Настенька, да и та, быстро повзрослев, выскочив замуж за приезжего молодого человека, покинула ее.

Погрустив, поплакав в любимую подушечку, обильно облив ее слезами, Ольга Ивановна поднялась с дивана. Она убрала разбросанные дочерью вещи в старый, еще прабабушкин комод.

Только приготовилась его закрыть, как ее внимание привлекла удивительно красивая ажурная вещь. Задержавшись, она достала ее – оказалась женская накидка, явно старинной работы.

«Прабабушкина, наверное», – подумала Ольга Ивановна и, накинув ее на плечи, подошла к зеркалу. – «А мне идет. Надо порыться в этом сундуке. Сто лет, наверное, не открывали его».

Она стала доставать из сундука старинные вещи и рассматривать их.

«Странно, что никому не хотелось взглянуть в этот сундук, посмотреть, что же в нем находится. А ведь стоит он у нас столько лет! Сколько помню себя, он всегда здесь стоял. А может, кто-то и заглядывал сюда – бабушка или мама, а я просто не знала? Мне-то точно было не до него», – проговорила Ольга Ивановна вслух, вытаскивая и сбрасывая на пол вещи. Свалив все тряпье, она добралась до дна сундука, куда пришлось согнуться, чтобы извлечь остатки вещей. Сундук был глубокий, кованый, весь резной, сделанный еще до революции на заказ для ее предков.

«Интересная вещь!» – восторженно произнесла Ольга Ивановна, впервые увидев содержимое, и стала восхищаться каждой извлекаемой вещью, особенно той, что оказалась у нее в руках. Это было изумительное шелковое платье ее прабабушки. «Какая красота! И почти новое. Наверное, моя прабабушка его надевала всего пару раз, а может, и ни разу». Бросив взгляд на дно сундука, она обнаружила там еще кое-что: маленький, такой же кованый, прикрепленный к днищу сундучок, запертый на замочек.

«А где же ключ от него?!» – Ольга Ивановна лихорадочно стала трясти все выброшенные вещи: старинные шляпки, кружевные накидки, пропахшие нафталином платки с длинными кистями. Среди всего этого тряпья ключика она так и не нашла. Зато снова натолкнулась на чудесное крепдешиновое платье нежной расцветки.

«Оно мне будет в пору, наверное?!» – Ольга Ивановна подошла к старинному зеркалу. Зеркало было таким же старым, как и сундук, по углам темнели пятна от времени.

Сняв верхнюю одежду и бросив ее на пол, она взглянула на свою фигуру и обнаружила, что она у нее еще ничего. Ольга Ивановна надела прабабушкино платье, которое действительно оказалось ей впору. Фигуре ее можно было только позавидовать.

Уйдя на пенсию в свои сорок пять лет, как уходят учителя – по желанию или «по принуждению», как она, – она увлеклась огородом, высаживая столько овощей и зелени, чтобы хватало им с дочерью на зиму. Мяса они ели немного. Тех нескольких курочек, что держала она при доме, с дочкой хватало на всю зиму. Протекавшая рядом река «Молчанка» давала вдоволь рыбы.

В последнее время, уйдя на отдых, Ольга Ивановна пристрастилась к рыбалке. Удовольствие было непередаваемым. Она могла часами сидеть с удочкой, мурлыча себе под нос песенку, а чаще всего читая Блока, Есенина, Пушкина, благо, память ее не подводила. При этом она вытаскивала очередную рыбку, что приносило ей еще большее удовольствие. Больше всего доставалось рыбы коту Василию. Бывало, тот наестся, заберется на дуб и спит до очередного обеда, ленясь слезть, чтобы поймать хотя бы мышь, которых в сарайчике было «пруд пруди».

Покрутившись у зеркала в платье от прабабушки, которое, как ни странно, прекрасно сохранилось, она стала наслаждаться его прикосновением к телу. Мягкий корсет нежно охватил ее тонкую талию, выделил еще не обвисшую грудь. Глубокий вырез смотрелся не вульгарно. Ольге Ивановне, хоть и было сорок пять лет, но выглядела она очень молодо, как девушка. Ей и не давали столько лет. Часто ее с дочерью называли сестрами:

«Какие же вы сестрички красивые!»

Дочь гордилась, что у нее такая молодая красивая мама, а Ольга Ивановна, как ни странно, стеснялась этого.

Наконец-то, надев прабабушкино платье, оглядев себя в зеркале со всех сторон, она впервые сама себе понравилась. «Верно, а я пока еще и ничего! Толку только от этого никакого», – тут же возразила она себе и стала принаряжаться дальше.

К платью прилагалась кружевная накидка в тон, с белыми мелкими цветочками, такими же, как на платье. Из всего, вытащенного из сундука тряпья, она нашла и шляпку, которая также ей была впору.

Осматривая себя с ног до головы в зеркале, она бросила взгляд на портрет своей прабабушки, висевший на стене возле сундука. Увидев большое сходство, она вдруг подмигнула прабабушке и, обращаясь именно к ней, а не к портретам бабушки и матери, сказала: «Модница же ты была у нас, бабуличка!» Затем стала снимать шляпку, а после и платье.

«Хорошо, что ни бабушка моя, ни мама не осмелились выбросить эти вещи, ни этот старинный сундук, ни портрет, что висит на стене. Сейчас как хорошо мне на всех вас смотреть!» – она улыбнулась всем троим и стала всё с себя снимать.

Когда не стало её матери, Ольга Ивановна, так же, как и та, не притронулась к сундуку, чтобы вынести его из дома или снять со стены портреты предков: прабабушки и бабушки. Только позже к ним присоединился портрет матери.

После смерти матери Ольге стало тоскливо без нее. Мать помогала ей в воспитании дочери. Оставшись одна после отъезда мужа, она погрузилась в работу, приходя домой поздно, а потом еще сидела до полуночи за проверкой тетрадей. Мать была ей как подруга.

Свою прабабушку Ольга Ивановна помнила очень хорошо. Та всегда была уравновешенной, спокойной, ухоженной, но, порою, и строгой. Прадед также был мил собой. Он носил красивую бородку, усы. Густой волосяной покров головы удивлял всех. Волосы были густыми до глубокой старости, всегда опрятно причесаны. Со временем они потеряли окраску, превратившись в белый, седой цвет. Прабабушка никогда не рассказывала о своей жизни, о своей любви к прадеду, поэтому Ольга, будучи подростком, была удивлена, когда прадед, заболев и впав в бреду, звал к себе совершенно другого человека, имени которого она никогда раньше не слышала.

Услышав слова: «Сонечка, прости!» – Ольга опешила и вопросительно взглянула на бабушку и мать. Вопросов никому она не задавала – это было не принято в семье. Позже, из рассказа бабушки, Ольга узнала, что прадедушку, отставного офицера, прабабушка привезла в эту самую глухомань, к своим родственникам.

После кончины прадедушки и прабабушки, когда Ольга училась в институте, приезжая домой, в деревню, она допоздна засиживалась с бабушкой за разговорами об их предках, о которых ранее она ничего не знала, да и не могла знать.

Прадед её, как оказалось позже, ещё будучи молодым, был ранен на улицах Петрограда. Его, по соседству жившую, бывшую студентку из Института благородных девиц, которая была с ним знакома, спрятала у себя. Вскоре она перевезла его сюда, в отдалённую деревню, к своему дядюшке, владевшему усадьбой. Впоследствии они стали мужем и женой.

Дом, некогда служивший усадьбой, по наследству, так как у дядюшки не было своих детей, отошёл племяннице — Ольгиной прабабушке, затем её бабушке, потом маме, а теперь и ей самой.

Усадьба, под воздействием времени, обветшала. Хоть и старалась Ольга Ивановна поддерживать порядок, но, уйдя на пенсию, денег стало не хватать ни на ремонт усадьбы, ни на другие, более насущные нужды, такие как порадовать себя и дочь чем-нибудь вкусненьким. Ремонт она делала редко, но всё же старалась привести в порядок свой дом — усадьбу, хотя бы изнутри.

Стягивая с себя платье, Ольга Ивановна вдруг зацепилась волосами за что-то, что препятствовало его снятию.

«Крючок, что ли там?» — проговорила она, подняв платье и не видя себя в зеркало, стала ощупывать себя и платье. — «Что же там такое могло зацепиться за волосы?»

Дойдя до пучка волос, намотанного на голове, который она сооружала ежедневно из года в год, укрепляя шпильками и невидимками, она наконец-то нащупала предмет, зацепившийся за шпильку и мешавший снять платье.

Подергав платье туда-сюда, она, наконец, сняла его и бросила на сундук.

«Ох, как непросто было моей прабабушке наряжаться!» — сказала она, поправляя волосы. Не обнаружив одной шпильки, она стала осматривать снятое платье, вывернув его наизнанку. Внимательно осматривая, она увидела маленькую булавочку на талии, к которой был прикреплен крошечный ключик. Там же была и потерянная ею шпилька. «Наверное, это и есть тот самый ключик от сундучка?!» — воскликнула Ольга Ивановна. Отстегнув ключик от платья, она некоторое время вертела его в руке, словно размышляя, что с ним делать, затем нагнулась к большому сундуку, чтобы открыть маленький, прикреплённый ко дну, сундучок. Маленький ларчик тут же открылся, словно не видев столетия. Она замерла. Ей вдруг стало страшно и стыдно рыться в чужих вещах. Прикрыв сундук, Ольга Ивановна вышла на улицу, желая вдохнуть немного свежего воздуха. Постояв у крыльца, она присела на скамейку, стоявшую возле окна дома. В этот момент она ни о чём не думала, мысли её были пусты. Посидев на скамейке около получаса, вдыхая ароматы цветов, которых в её саду было в избытке, она вернулась в дом, закрыв входную дверь на ключ, чего раньше никогда не делала, и зашторила окна. Сейчас она не могла бы объяснить никому, да и самой себе, от кого она прячется, но так ей было спокойнее.

Снова открыв маленький сундучок, находившийся в большом сундуке, она увидела конверт, на котором красивым почерком с изящными завитками был написан адресат. Почерк на конверте был ей незнаком. Протянув руку к конверту, она тут же её отдернула, так как в этот момент постучали в дверь. От неожиданности Ольга Ивановна вздрогнула и, забросив, как попало, в сундук все вещи, что были вытащены из него на пол, наспех закрыв крышку и накрыв её сорванной с пола вязаной дерюжкой, бросилась к двери.

— Ты чего это, Ольга Ивановна, «закупорилась» и окна зашторила? День ведь ясный стоит. — На пороге стоял председатель колхоза, отчитывая свою бывшую классную руководительницу, которая когда-то учила его уму-разуму. Учился тот, кстати, с тройки на двойку, но всё же старался. С ним она часто засиживалась после уроков, заново объясняя предмет, который он не усвоил на уроке. Теперь, окончив сельскохозяйственный техникум, проработав зоотехником в колхозе, когда-то процветавшем, он стал его председателем. Только колхоза, как такового, практически не стало.

— Проходите, Антон Петрович, — она обращалась к нему на «Вы», хотя он так и не научился, став председателем, называть её на «ты», считая, что он младше её всего на пять лет и помнил её ещё молодой девчонкой, бегавшей в ту же школу, куда ходил учиться и он сам.

— Да вот, решила вздремнуть, — продолжала Ольга Ивановна. — Проводила гостей, дочь. Голова что-то разболелась, вот и прилегла. — Ольга Ивановна не умела лгать и сейчас покрылась красными пятнами от своего вранья. — Вы что-то хотели мне сказать, или какая просьба у вас ко мне?

Председатель без приглашения прошёл в комнату, сел на стул и, выпив стакан воды из графина, заговорил:

— Телеграмму я получил из управления. Дорогу, или, как говорят, магистраль, будут строить вдоль нашего села. Кое-какие поля захватят, может, даже и какую-то часть села прихватят. Не дай Бог! — он перекрестился. — Жаль, что молодёжь разъехалась! Вот будет дорога, может, село вновь и возродится. Вернутся сюда жить все. Запоют вновь соловьи в наших садах, раздастся детский плач в домах. Ох, как хочется, чтобы так и было! — сказал он и, глубоко вздохнув, продолжал: — Я к тебе вот по какому вопросу зашёл, Ольга Ивановна. Одна ты живёшь. Усадьба у тебя большая. Может, возьмёшь к себе кого-нибудь на постой, из дорожников, а? А то мне надо всех куда-то разместить. Я уже договорился насчёт десяти человек, а вот главного начальника мне бы ещё пристроить.

— А почему бы и не взять?! — тут же прервала его Ольга Ивановна с какой-то даже радостью. — Всё же будет мне веселее, а то одной уж больно тоскливо. — Она предложила председателю чаю, но тот, сославшись на занятость, тут же выбежал из дома, бросив на бегу: — Ну, спасибо тебе, Ольга Ивановна, что выручила меня! Я скоро с ним буду. Он, как старший, уже приехал в село.

Оставшись вновь наедине с собой, Ольга Ивановна стала суетливо прибираться в доме, хотя везде было чисто. Ведь к свадьбе всё было вымыто: и дом, и двор. Открыв зашторенные окна, она распахнула створки настежь, впустив в дом свежий воздух. Освободив комнату, где когда-то спала её мать, поставив на стол вазу с полевыми цветами, она тут же поставила чайник, чтобы немного глотнуть горячего чая, так как только сейчас вспомнила, что за целый день во рту у неё не было ни крошки.

Она не заметила, как пролетело два часа после расставания с председателем. Посмотрев на часы, спохватившись, стала причёсываться перед зеркалом. Надев платье, в котором была на свадьбе у дочери, присела к столу, но, не успев сделать даже глотка, как в дверь постучали. Взглянув на себя в зеркало, она пошла открывать дверь.

На пороге стоял председатель колхоза, а за его спиной возвышался седовласый, с чёрной бородкой и такими же чёрными усиками, поджарый, лет пятидесяти мужчина, своей наружностью напоминающий Ольге Ивановне кого-то. Не став долго над этим задумываться, она быстро проговорила:

— Пожалуйста, милости прошу, проходите в дом, — при этом она встала сбоку от двери, пропуская пришедших.

Председатель суетился, много говорил, спешил, как будто куда-то, что нельзя было сказать о самой хозяйке и прибывшем квартиранте. Они, не обращая на него никакого внимания, как завороженные, смотрели друг на друга, не слыша, о чём председатель им говорит.

— Ну, ладно, я вас познакомил и покидаю. Думаю, вы, Юрий Сергеевич, наедине с Ольгой Ивановной обсудите все нюансы квартплаты. И бросив: «До свиданья! У меня ещё много дел», — он выбежал из дома.

Глава II

Старенькая женщина, сидя в своем любимом кресле у окна, с тоской смотрела вдаль. Она ждала сына, уехавшего в очередную командировку, и не знала, когда он вернется. Задумавшись — это часто случалось с ней теперь — она вспоминала свою долгую, девяностолетнюю жизнь.

— Maria, vais manger. Tu que n'as pas encore dormi bien? — вдруг, словно наяву, она услышала французскую речь и даже ощутила рядом стоящую мать. — Quel toi le loir, Мария, — вновь недовольно произнесла мать. — Иду, иду, мамочка. Я уже выспалась, бегу завтракать, — тут же ответила, находясь в полудреме, старушка, и через минуту уже сидела за столом.

Мать была строга с ней, Мария даже побаивалась ее. А вот отец, напротив, был ласков и мил, и его, конечно же, она любила больше. Мать казалась совсем юной по сравнению с отцом, это было заметно даже маленькой Маше, которая с удивлением смотрела на своих родителей. Они были похожи на дочь с отцом.

Они отличались не только внешностью, но и характером. Их связывало, казалось, некое соглашение или дружба, но только не любовь. Жили они тихо, дружно, обращаясь друг к другу почтительно и всегда были вместе. Маша никогда не видела и не слышала, чтобы родители сердились друг на друга, а тем более ругались. Мать называла отца по имени-отчеству, а отец — «душечка». Маше нравилось их спокойное, умиротворенное отношение, нравилась их забота друг о друге. Ей хотелось, в будущем, иметь такую же семью, где царили бы достаток и покой.

Став взрослой, окончив ВУЗ и учась в аспирантуре, в свои двадцать пять лет, она однажды увидела на своей кафедре молодого человека. Он был одет в военную форму и выглядел намного старше ее. Но что ее удивило, так это то, что он очень походил на ее отца — как внешне, так и в манерах разговора. Познакомившись с ним поближе, приложив максимум усилий, она постаралась увлечь его своей эрудицией, своей активной натурой, что его забавляло. Не прошло и года, как она женила его на себе. Да, именно женила, так как сам он все не решался. А когда родился сын, первенец, то об имени и речи быть не могло — она не стала задумываться ни над чьим-либо предложением, а назвала его сразу Юрием, так же, как своего отца.

В окно что-то стукнуло, как будто бы постучали. Женщина очнулась от забытья и вновь тоскливо посмотрела на улицу. Крупные хлопья снега, собираясь в комки, ударяли в окно, и именно этот стук заставил ее очнуться. Посмотрев во двор, она увидела запорошенные снегом тротуары, деревья, а напротив — детскую площадку. Взглянув на нее с печалью, она прошептала, словно боясь, что кто-то ее услышит: — Видно, я так и не дождусь внуков на своем веку. Встав, она тихо побрела от окна на кухню. Выпив давно остывший чай, она подошла к своей библиотеке и достала книгу под названием «Русы Древнего Востока». Погладив книгу, как маленького ребенка, она произнесла, обращаясь будто бы к присутствующему человеку: — Умница же ты, Юрий Петухов! Эту книгу она читала не в первый раз, но, тем не менее, обращалась к ней вновь и вновь. История интересовала ее всегда, с самого детства, вот почему, после окончания школы, ее выбор пал сразу на исторический факультет. За свою долгую, нелегкую жизнь, став зрелой, она старалась как можно больше узнать о своем древе, своем роде, и делала для этого все возможное. Она изучила всю историю своего рода и знала почти все о каждом его члене, если не досконально, то большую его часть. Их род был большим, но о самых близких членах она знала почти все. Многое она почерпнула из оставшихся в доме архивных документов, в которых находила такие пикантные подробности, что ей порою становилось не по себе. Остались письма близких ей поколений, пожелтевшие от времени, свидетельствующие о каждом родном ей человеке. Остались от них и драгоценности, которых, правда, было уже мало, так как большая часть была обменена во время войны на продукты питания.

Она села в кресло, укуталась пледом и, читая, задремала. Во сне, в очередной раз, пришла мать, которая, улыбаясь, приглашала зайти к ней в гости, где было уютно, пахло пирогами и детством.

— Mary, viens ; moi, ici aussi confortable, aussi bien. J'ai voulu faire cuire tes préférés des petits pains avec de la mère, — мать звала ее к себе, убеждая в том, что рядом с ней ей будет уютно и хорошо. Мать распорядилась даже испечь для Марии ее любимые пирожки с ежевикой. И был слышен, действительно, запах пирогов.

Женщина вздрогнула и очнулась. Ей стало не по себе. Взяв дрожащей рукой колокольчик, она позвонила. Соседка, знавшая этот звук, тут же зашла в незапертую дверь.

— Марья Юрьевна, что-то случилось? — произнесла вошедшая соседка и, видя, что та бледная, подбежав, усадила ее в кресло. — Сидите, сидите, зачем вы встали так резко, я сейчас измерю вам давление. Вы, что, расстроились? Небось, опять чего-то начитались? — Увидев на тонометре учащенный пульс Марьи Юрьевны, соседка накапала в стакан валокордина и дала ей выпить. — Всё будет хорошо, успокойтесь. Поговорите со мной, вам станет легче.

Соседка, в прошлом соцработник, знала, что нужно делать в таких случаях, а также умела успокоить словом пожилого человека.

— Я задремала, мне приснился сон, не очень хороший, — проговорила Марья Юрьевна и пригласила соседку присесть рядом с ней за стол.

— Посиди со мною, Дарьюшка, поговори, если у тебя есть время, а то я что-то захандрила сегодня.

Юрий приедет не скоро, а одной скучновато, да я и за него очень волнуюсь. Грешна я перед ним, не знаю, как мне ему всё рассказать. А грех-то точит меня изнутри всё больше и больше, а что делать, не знаю.

— А что за грех, если не секрет, Мария Юрьевна? Может, вам священника пригласить? Исповедуйтесь перед ним, перед Богом, чтоб чистой быть.

Дарьюшка, как называла Марья Юрьевна свою спасительницу, была младше ее лет на тридцать. Как и Мария Юрьевна, Дарья была тоже уже на пенсии, но, получив ее, еще лет пять работала и только после уволилась, так как стали мучить ноги. Работа ведь была не из легких: нужно было порою бегать по этажам, если дом был без лифта. А в руках — авоськи, наполненные продуктами, да и лекарствами, которые она несла старикам, немощным людям.

Уйдя совсем на пенсию, Дарьюшка стала ухаживать только за своей соседкой, тем более что ей за это еще и приплачивал сын хозяйки, Юрий, и неплохо.

К пенсии была довольно приличная добавка. Да она и бесплатно бы согласилась это делать. А чем же еще заниматься, когда осталась одна? Муж ее, как и у Марьи Юрьевны, умер, а две дочери жили отдельно, у своих мужей.

Дарьюшка вселились в эту квартиру с мужем, будучи молодыми. Ей тогда было всего восемнадцать лет. Выйдя замуж за своего соседа Ивана, который только что пришел из армии, она переехала с ним в Ленинград сразу после войны. Часто бегая от одной старушки к другой по району, а город большой, Дарьюшка порою заходила к последней своей подопечной, которая жила рядом с ее домом. Та просила всегда сесть с ней и выпить чашечку чая, а разговорившись, та часто приглашала ее выпить еще кружечку, а потом засыпала прямо у нее на стуле.

Однажды разговор зашел о самой Дарьюшке. Дама-старушка расспрашивала, как она попала в Петербург, — дама ни за что не хотела называть свой родной город Ленинградом, — расспрашивала, чем она занималась раньше, где жила, откуда приехала и где живет теперь.