Ольга. Огонь и вещая кровь
– Так вот каков ваш ответ василевсу… – скорбно заключил Леонтий. – Надо полагать, сих уважаемых и знатных мужей ждёт казнь?
– Раз служба знатных мужей не нужна василевсу, они послужат нашим богам. – Любояр равнодушно пожал плечами.
– После их казни, обсуждать станет нечего, – холодно заметил посол. – И я не про уход вашего войска из Ромейского царства, а про любые прочие отношения между нашими державами. Надеюсь, архонт Ельг и стратиг Сфенг осознают это…
– Вам есть ещё что терять, – усмехнулся Любояр. – А значит, нам всегда будет, что обсудить.
– А сами-то вы не боитесь потерять всё, когда придёт войско с востока?
– Не больно-то торопится ваше войско, – вновь хмыкнул Любояр. – К слову, среди пленников есть и гонцы-лазутчики, посланные вами на восток. Их смерть будет ужасна, а головы взденут на шесты в назидание прочим. И разве не так поступил василевс Роман с нашими воинами, пленив их?
– Вы слишком уверены в себе, Либиар, – покачал головой Леонтий.
А потом началась бойня… Простым отсечением головы были казнены немногие из пленников. Остальные подверглись истязаниям. Кровь лилась рекой, крики и стоны заглушались звуками цимбал и дудок, зрители смотрели с любопытством. Чернь всегда любила подобные зрелища.
Бледный, покрывшийся испариной Леонтий отводил глаза и сжимал зубы. Не сказать, чтобы он не видел ничего подобного ранее. Ромеи тоже знали толк в пытках и наказаниях. Устраивали целые парады позора и поругания для преступников. Выкалывали глаза, отсекали руки, носы, детородные органы. Распинали на деревьях, вздёргивали на виселицах, сжигали заживо. Всё это было делом обычным. Но ныне подобное происходило с лучшими ромейскими мужами всего лишь в каких-то четырёх милях от Константинополя. И окажись Леонтий по несчастливому стечению обстоятельств в любом из столичных предместий, дерзнувшем противостоять росам и затем захваченным ими, быть ему сейчас самому на этой арене. Вот что так впечатлило его.
Хотя кое-чего из того, что творили варвары, Леонтий и представить себе не мог. Изощрённые истязания, которым подверглись тайные гонцы, выглядели в высшей степени жутко. Их резали заживо, умело извлекая из тел рёбра. А руководил этим изуверством тот самый слегка захмелевший щёголь, унизанный перстнями…
– Ладно, пойдём, провожу тебя, патрикий, – сжалился Любояр. – Посажу на твой дромон, коли он пришёл. А коли нет – отправлю на ладье. Будет с тебя нашего гостеприимства.
После ипподрома воеводы отправились во дворец. В триклинии60 Иерия был накрыт роскошный, украшенный слоновой костью и серебром стол.
Уставшие, возбуждённые после развлечений и казней, захмелевшие от выпитого натощак вина, воеводы ели жадно. Вгрызались крепкими зубами в куски мяса, снимали пальцами и ножами с костей нежную белую мякоть морской рыбы, поливали её соком душистого овоща цедроса61 и закусывали жемчужного и золотистого цвета сырами, чудны́ми, вымоченными в рассоле ягодами – каперсами и оливками. Пробовали другой диковинный овощ с тёмно-синей кожурой, запечённый на огне и не менее диковинное любимое греками блюдо авготарахо – сжатую в бруски подсолённую высушенную икру кефали. Запивали всё пряным вином с анисом и розой. Шумно обсуждали давешние события, громко смеялись.
Рядом со многими воинами сидели актрисы, танцовщицы и подруги, обретённые в греческой земле. Акробаты и мимы, увязавшиеся с ипподрома, устроились прямо на полу. Воеводы иногда угощали их, бросая куски со стола. Лицедеи как всегда были там, где сытно кормили и щедро платили, не тяготясь мыслью о том, чья рука это делает.
Свенельд, занимавший место во главе стола, справа от княжича, исподволь поглядывал на своё разудалое воинство. За время, проведённое в Греческом царстве, гридни обжились здесь, перестали дивиться всему подряд. Распробовали диковинную еду, приправленную пряностями, обзавелись пёстрыми шёлковыми облачениями, привыкли к великолепию утопавших в цветах, обращённых к морю каменных палат, храмов, вилл, удобству и роскоши их внутреннего убранства.
Русские дружины проникли сюда, вглубь греческой земли, на Пропонтиду, по реке Риве. Они пошли вверх по реке, не мешкая, едва князь Киевский отдал руковоженье войском Свенельду. Рива была не слишком широкой, зато почти везде текла по ровной местности и не имела крутых порогов. И вскоре ладьи стояли не только в устье Ривы на Греческом море, но и неподалёку от того места, где находился императорский дворец Даматрис62. Его возвёл в прежние времена один из императоров, любивший и знавший военное дело настолько, что даже книгу о нём написал63.
Даматрис занимал внушительную по размерам площадь, был окружён казармами и располагался в двадцати вёрстах от Халкидона и вблизи от защищавших его холмов, два из которых являлись высочайшими вершинами побережья Пропонтиды. На обеих находились сторожевые крепости, одна из них была сигнальной. К ней после захвата дворца двинулся Свенельд с частью своего нежданно для греков появившегося войска. Другую часть дружины он отправил на Хрисополь. Сурожане и варяги помогли пешему войску с моря. Внезапность нападения вновь принесла успех. Хрисополь не смогла удержать даже размещённая там закованная в броню тагма. Лишив защиты восточную сторону Боспора и север Пропонтиды, Свенельд укрепил дозорами побережье и тем перерезал сообщение между западом и востоком Греческого царства. Задумав взять под наблюдение дороги, ведущие на восток, стал продвигать войско вглубь Никомедийского залива.
Книгу императора Маврикия Свенельд, конечно, не читал. Не настолько хорошо он знал греческую грамоту. В своих действиях руководствовался наитием и воинским опытом, но, наверное, не слишком бы удивился, если кто-нибудь назвал его ратные замыслы словом из учёных трудов – стратегией, а иначе искусством полководца.
Свенельд долго не позволял войску расслабляться и предаваться грабежам. Лишь после захвата Никомедии они стали воевать только ради добычи. И времени им вполне хватило, чтобы к нынешней поре набрать в греческой земле изрядно всякого добра. Бо́льшая его часть была переправлена в устье Ривы, на берег Греческого моря.
В триклинии появился Любояр. Свенельд поднялся из-за стола и сделал знак следовать за ним. Они вошли в пристрой, подобный апсиде64 при храме, примыкающий к триклинию, и отделённый от него занавесью.
– Ну что наш посол? Достаточно напуган? – спросил Свенельд, опустившись на мягкую скамью с изголовьем.
– Даже слишком, воевода, как по мне… – проворчал, не скрывая недовольства, Любояр. Он сел рядом со Свенельдом. – Ранее он был расположен к нам. Во многом благодаря княгине. Но нынче… Нет у него больше повода замолвить за нас слово. Нет у нас боле дружественного человека во дворце.
– Что нам его слово, Любояр? – безразлично отозвался Свенельд, поглядев куда-то в сторону. – Кто его станет слушать? Романа и долгая осада не убедила дать нам того, за чем мы пришли. И Леонтий ни в чём его не убедит.
– Думаешь, нагнав страху, мы добьёмся желаемого?
– Мы попытались. Но если на чистоту, не думаю, – ответил Свенельд, немало удивив Любояра. – Коли Леонтий сильно напуган, и о своём страхе повестит всех и каждого, а там глядишь, и до василевса дойдёт. Это, конечно, хорошо. Но не только ради стращания греков было нынешнее веселье. Вчера на совете ты сам слыхал – половина воевод голосовала за предложение Романа. Натащили добра столько, что и не увезти. Чего, мол, ещё желать? Пора по домам. Я ведь и сам рад был бы убраться. Просто чую, нельзя. Ведь не за портами и мисками пришли.
– Да, – вздохнул Любояр. – Не за портами… Но после нынешнего нас ждёт битва у Иерона. Тьма народа может погибнуть, если ветер не сменится. Да если и сменится… Равно погибнут многие. А коли мы не уберёмся до подхода главного войска, всем не сдобровать. Одна надёжа на твою придумку с кострами. Может, подержит греческих воевод на месте до осени. Но надёжа некрепкая…
– Всех-то не хорони. Кто-то да выживет. Хотя бы те, кто стоят в устье Ривы.
– Да ты прям успокоил, воевода! – фыркнул Любояр, шумно выдохнув.
– Роман не принял нас всерьёз, понимаешь? – с несвойственной ему горячностью сказал Свенельд. – Ну, пошкодили малость в Греческом царстве, пограбили, покуда войско греков и корабельная рать за тридевять земель. И что? Победили? Да ни шиша подобного… Греки воевать ещё даже не начали. Не считают они нас себе ровней. Да что тебя объяснять – сам понимаешь… Терпят нас, что блох надоедливых. Роман ясно дал понять. А значит, не видать нам торгового ряда, как своих ушей.
Любояр повернул голову и посмотрел на Свенельда.
– Ты помнишь, воевода, как я радел за тебя во главе войска. И нет мне повода не верить в тебя. И приказов я твоих не нарушал доселе и не стану впредь. Но порой мне кажется – тобой правит не здравомыслие, а страсть к победам. Ты будто сам с собой стязаешься. Какого ещё врага одолеешь? Прыгнешь выше головы или нет? Греки называют подобное словом «мания»… Не заиграться бы…
– Не было б у Вещего «мании» – не было б у нас ряда с греками. Нос не вешай, боярин, – хмыкнул Свенельд. – Рано ещё. Повоюем. Я ведь и сам в небесный чертог не спешу. Есть кое-что, что здесь держит крепко…
Когда они вернулись в триклиний, челядь принесла блюда с горами душистых плодов и прочие сладости, в приготовлении которых греки были очень искусны. Любояр едва сел за стол, не успел ещё прикоснуться к снедям, как воеводы стали наперебой просить его перевести басни греческого сказителя. Так русские воины называли переписчика книг, пленённого в Хрисополе.
– Дайте, хоть пожрать! Алвад пускай переведёт! – огрызнулся Любояр.
Молодой сурожец Алвад, внук Гудти и двоюродный брат Фудри, немного знал греческую молвь. Его мать, наполовину гречанка, крестила Алвада и даже сумела добиться того, чтобы сын некоторое время учился у пресвитера христианского храма в Таматархе-Тмутаракани.
– Да он токмо про Ахиллеса умеет! – выкрикнул смоленский воевода. – Это мы уж слыхали! И сами расскажем!
Из-за Ахиллеса переписчик книг и остался жив. Во время захвата города он попал под горячую руку красивого светловолосого варвара. На счастье писаря этим варваром оказался Алвад, разумевший греческую молвь в достаточной мере, чтобы понять отчаянную мольбу: «Не убивай меня, герой Ахиллес!» и суметь спросить: «Что ещё за Ахиллес?!» Писарь принялся рассказывать и тем сохранил себе жизнь. Благодаря своему ремеслу переписчик хорошо знал историю Ромейского царства. Русские воины слушали вечерами его рассказы, словно басни и стари́ны.
Пока Любояр снедал, решили развлечься музыкой. Эгиль исполнил на северном языке новую песнь – о том, как коварные греки пытались сжечь русов жидким огнём. В тот печально-памятный день скальд лишился своей харпы. Греческий музыкант подыграл ему на кифаре. В переложении Эгиля битва происходила немного иначе, нежели в яви. Отважные русы, даны и свеи метко попали копьями прямо в жерла огненосных труб и заперли путь смертельному пламени. Оценить эту военную хитрость Эгиля смогли немногие из присутствующих – северную молвь мало кто из них понимал, а те, кто понимал, и не думали оспаривать подобное ви́дение событий.
Вслед за новым творением Эгиль исполнил старое – песнь о лебедино-прекрасной деве и во всех смыслах печальной битве за неё. Услышав первую вису, Свенельд напряжённо выпрямился на своём месте, почувствовав мгновенное желание врезать по наглой исландской морде. Усмиряя гнев, он обвёл глазами воевод и увидел, что почти никто из них не понял, что это была та самая песнь, прогневившая князя Киевского на прошлогодних ловах в Печерске. Северной молвью они не владели, а в сопровождении кифары песнь и вовсе была не узнаваема. Кажется, даже сидевший подле касогов Желан не узнал её, по крайности, вида он не подал. Впрочем, того, что песнь прогневила Игоря, многие не поняли и тогда.
И всё равно в другой раз Свенельд доходчиво бы объяснил кулаками Эгилю, что не стоит петь при нём это, но нынешний пир омрачать ссорой было нельзя. Да и не пристало воеводе всего русского войска кулаками махать на пиру. Свенельд сжал зубы, поиграл желваками и наградил скальда мрачным взором. Эгиль, к сожалению, не смотрел на него. Свенельд перевёл взгляд на Сигфрида. Этот будто только того и ждал. Приложил руку к сердцу, почтительно склонил голову и поднял кубок – мол, пью за тебя, воевода. Свенельд надменно и показательно отвёл глаза. Сигфрида это не смутило. Он поднялся с места сам и поднял сидевшего рядом Тормуда. Вдвоём они направились к Свенельду.
– Окажи нам честь, конунг! – воскликнул Сигфрид, льстиво назвав Свенельда наивысшим северным титулом. – Позволь выпить за твоё здравие, да продлят боги твои дни!
– Я не конунг, а воевода, – холодно процедил Свенельд, покосившись на княжича.
– Не по крови конунг, но по воинским заслугам! – со свойственной ему напыщенностью ответил Сигфрид.
– Ладно. – Свенельд поднялся с места, взяв в руки кубок. – Окажу тебе честь. Выпью с тобой, настойчивый хёвдинг. Отойдём-ка в сторону…
Тормуд не пошёл с ними, вернулся на своё место. Он сидел рядом с подругой – гречанкой из знати, с которой не расставался со дня захвата Хрисополя. Кажется, он даже не заподозрил подвоха в том, что Сигфрид внезапно повёл его к Свенельду. И песне Эгиля значения не придал. Хотя уж кто-кто, а Тормуд-то понимал слова. Однако пылкий, влюблённый взгляд гречанки занимал его гораздо больше.
– Вот же голубки, – не преминул съязвить Сигфрид. – Присядем вот здесь? – ладожанин указал на лавку-клинэ – на таких, если верить картинам на стенах, греки возлежали во время иных пиров.
– Чего ты от меня хочешь, Сиги? – спросил Свенельд, присаживаясь. – Нарываешься на драку?
– Куда мне с тобой драться, Свенельд… – отмахнулся Сигфрид. – Жить мне ещё не надоело. Я просто увидел, что ты осерчал, воевода, – ладожанин понизил голос. – Песнь не понравилась? Но ведь она не оскорбляет ни тебя, ни князя Киевского. Если только этого дурачка Желана, возомнившего себя великим всадником, – сказал Сигфрид с ехидством.
– Князь уже был оскорблён этой песней. А мне из-за неё пришлось расстроить княгиню, – произнёс Свенельд ровным голосом, внутренне усмехнувшись уловке Сигфрида. Пройдоха знал, что насмешка над Желаном придётся ему по душе… Нехитрый приём сработал – гнев Свенельда утих.
– После той трёпки, что ты устроил недоумку-женишку, все думают, что сокол, унёсший княгиню-лебедь – это князь. Тем паче сокол – его родовой знак… – ладожанин значительно помолчал. – Но знай, по нашей задумке, под соколом разумелся иной муж. Конунг не по крови, а по воинским заслугам… – Сигфрид выразительно посмотрел на Свенельда и, дождавшись ответного хмурого взгляда, хитро прищурился. – Не жги меня взором, конунг. Я не вчера родился, чтобы не догадаться, отчего ты так отделал бедолагу Желана… И я вполне понимаю тебя. Моя племянница редкостно хороша собой и умна. И она достойна подле себя иного мужа, нежели этот неудачник Ингор…
– А хочет ли она иного мужа? – сумрачно вымолвил Свенельд. Боковым зрением он уловил, как глаза Сигфрида сначала изумлённо расширились, а затем вспыхнули почти восторженно. Гордый, неприступный воевода вдруг приоткрыл свою душу, почти сознался, что имел-таки слабость… А ведь Сигфрид только того и добивался.
Свенельд приложился к кубку. Он не хотел обсуждать княгиню с её свейским дядюшкой. Да и дядюшкой ли вообще… Слова сорвались случайно. Или нет? Ладожане имели зуб на Игоря, он бы мог использовать это. Как? Он пока ещё и сам не знал. Во всяком случае, он задал вопрос не для того, чтобы получить ответ. Его он уже слышал…
– Ты сомневаешься в себе, конунг?! – воскликнул Сигфрид. – Не ожидал от тебя! Или ты уже знаешь? – осёкся он под взглядом Свенельда. – Ты спрашивал у неё? И ответ не пришёлся тебе по душе? Я угадал? – Хитрый свей обладал звериным чутьём. – Если так, то ведь это было прежде, чем ты стал конунгом и вернулся на Русь с добычей, славой и войском!
– Ещё не вернулся…
– Мы вернёмся, конунг! И я сам спрошу у неё…
Свенельд выпил вино и поднялся. Он поставил кубок на стол и направился к выходу из триклиния. Княжич возглавляет пир. И ему, Свенельду, можно уйти. Довольно на сегодня посиделок. У кого-то в этом войске голова должна оставаться трезвой.
В спину летел голос Любояра. Он всё-таки стал переводить сказы греческого писца. Сегодня грек повествовал об императрице Феодоре, той, по чьему приказу был построен дворец, где они пировали ныне. О бывшей блуднице и актрисе, ставшей самой могущественной женщиной Романии, русские воеводы и их греческие подруги слушали, затаив дыхание.
«Если ты желаешь спасти себя бегством, это нетрудно. У нас много золота, и море рядом, и суда есть. Но смотри, чтобы тебе, спасшемуся, не пришлось предпочесть смерть спасению…» Эти слова из какой-то знаменитой речи Феодоры заставили Свенельда остановиться. Он повернулся в дверях и через весь зал посмотрел на Любояра. Тот посмотрел в ответ и усмехнулся. Кажется, сами боги сейчас говорили с ними.
– Древнее изречение гласит: «царская власть – лучший саван», – закончил Любояр.
И теперь на Свенельда пристально поглядел Сигфрид.
8. Коварный варвар
Свенельд шёл по галерее дворца в направлении покоев – он жил здесь не чаще, чем в прочих воинских станах – шёл и полной грудью вдыхал запах моря, проникавший в открытые окна, и слушал шум волн.
Греческое царство. Благодатный край! Здесь было море – тёплое, изобильное рыбой, и щедрая земля, приносившая по два урожая в год. Здесь с древних времён собирались, копились и сохранялись знания многих народов, благодаря которым учёные люди создавали полезные вещи, вроде влажного огня и водяных часов.
В свой первый приезд в Романию, Свенельд подумывал остаться. Патрикия из Царьграда, его тогдашняя полюбовница уговаривала его, обещала помочь. Она учила его читать и писать – сначала развлекалась, образовывая юного варвара, а позже поверила – ему под силу возглавить этерию и встать рядом с троном. Это сулило выгоды и ей. Он остался бы, если бы не ожидавшая его месть.
Когда он вернулся в Царьград с сурожанами, узнал, что патрикия умерла вскоре после его отъезда. Её смерть отозвалась в сердце нежданной болью… Свенельд усмехнулся. Похоже, умные и честолюбивые жёны уже тогда привлекали его. Она умерла, а он всё ещё не исполнил месть. Его задержал Киев и Предслава… Предслава, не стоившая и мизинца гречанки. Но не будь в его жизни Предславы, не было бы и Киева.
Его вдруг неодолимо потянуло на Русь. Так захотелось поглядеть в синие глаза, о которых он теперь вспоминал всякий раз, видя море. Зачем же он продолжал войну? Из-за «мании», о которой говорил Любояр? Из-за тщеславия? Чтобы вернутся не просто удачливым воином, а победителем, бросившим к ногам княгини Греческое царство, и тем покорить её? И потом последовать дальше… Поддержанному войском, самому взойти на престол? О том ведь ему намекал Сигфрид.
Вёльва предсказала – он поведёт за собой людей, будет править ими, но его не назовут королём, не укутают в вековой памяти саваном под названием царская власть… Он верил прорицательнице. Так отчего он остался? Может всё же блазнилось пересилить судьбу? Прыгнуть выше головы? Нет, не ради тщеславия он продолжал войну. Просто не мог то, за что брался, сделать наполовину…
Это всё колдовская песнь Эгиля. Она посеяла в душе смятение, желание вернуться, разгорячила кровь. Надо всего лишь утолить плотские желания и продолжать делать то, что он должен. Он не отринет мысль о лебяжье-белой красавице и обо всё прочем, просто отложит…
Свенельд миновал арку, достиг конца галереи. Сопровождавший воеводу Дохша забежал вперёд, распахнул перед ним дверь. Воевода переступил порог, оказался в прихожей, ведущей в две опочивальни-китона. Из одной вышел слегка растрёпанный Фролаф.
– Фрол, сыщи и приведи Агатку, – бросил Свенельд.
– Уже, – хмыкнул Фролаф. – Только что пришла, возжелав тебя видеть. Я разрешил ей остаться в твоём покое.
– Хорошо, – кивнул Свенельд.
– Гречанка гневается за супружника, – предупредил Фролаф насмешливо. – Я и сам заметил, да и служаночка успела шепнуть, – добавил он как-то мечтательно.
Свенельд невольно покосился на оружника, отметил его растрёпанный вид:
– Завтра с утра смотр в Скутарах, и сразу после учебных боёв уезжаем. Не забывайся, Фрол…
– Уж я-то не забудусь, ярл, не беспокойся, – отмолвил Фролаф, а в глазах явственно отразилось: «Смотри сам не забудься».
Гречанку Агату, супругу казнённого ныне эпарха Хрисополя, прислали Свенельду Фудри и Тормуд. Ему, как главе войска, полагались самые знатные пленницы. Постоянно занятый делами военными Свенельд возможно не скоро бы обратил взор на гречанку, если бы Агата сама не привлекла внимание. Колотя в дверь покоя, куда была поселена, она кричала, требуя встречи с ним, а, будучи допущена к Свенельду, пала в ноги, умоляла не убивать брошенного в темницу сына, освободить юную дочь, посланную в дар княжичу. Предлагала взамен золото и себя, чем немало позабавила его. Как будто он и так всем этим не обладал! Он велел ей подняться и оценивающе оглядел свою греческую добычу. От её тела исходил аромат благовоний, из-под головного покрывала выбивались шелковистые чёрные кудри. Белые, гладкие руки, молитвенно сцепленные на пышной груди, не знали тяжёлой работы. Агата была не слишком молода. Судя по возрасту её детей, она уже миновала рубеж тридцатилетия, но как большинство знатных жён, холивших и лелеявших свою красоту, выглядела моложе. Густые чёрные ресницы пленницы дрогнули, она наградила Свенельда ответным взглядом. В ярких тёмных глазах он увидел вовсе не страх. Любопытство.
Свенельд не насиловал женщин – даже бесправных пленниц и холопок. Плотские утехи, полученные через принуждение, претили ему. Да и не было ему в том надобности – охочих до его ласк доброволиц подле него хватало всегда. Ему нравилось, когда жёны ясно осознавали, чего желают от него и что готовы дать взамен. А знатная любовница могла быть полезной не только на ложе.
Едва Свенельд вошёл в китон, на него тотчас обрушился шквал негодования.
– Варвар, убийца! Ты убил моего мужа! – яростная, словно фурия из греческих басен, Агата подлетела к Свенельду и ткнула пальцем ему в грудь. Золотые браслеты звякнули на запястье. – Ты нарушил данное мне слово! За которое я заплатила своей честью!
Свенельд захлопнул дверь и изучающе оглядел подругу. Агата была одета в узорчатую далматику трехцветного шёлка, подпоясанную парчовым поясом. Парчовая же шапочка на волосах, составляла поясу пару. Поверх неё был наброшен мафорий, через нежную невесомую ткань которого просвечивали золотые серьги. Гречанка пришла выяснять отношения в богатом наряде и дорогих украшениях.
– Я обещал не убивать твоих детей, и я сдержу слово, – спокойно сказал Свенельд, положив руку на талию Агаты. – Их никто не тронет. Как и твои угодья, и тебя саму. Про мужа речи не было… Но знай, ради тебя, я велел не пытать его и не вздевать его голову на шест. Похоронишь его, как подобает…
– О! Я должна ещё и благодарить тебя! – задохнувшись от возмущения, воскликнула Агата и ударила Свенельда кулаком в грудь. – Бесчувственный варвар!
– Не замечал ранее, чтобы тебя тревожила его судьба. – Свенельд выпустил гречанку из объятий и отошёл к столу. – С чего вдруг такая ярость?
– Он был хорошим мужем! Не так искушён, как ты, но честен! Со мной, по крайности! А ты использовал меня! Выведывал всякое, пускал в ход мои связи! – продолжала возмущаться Агата, заламывая руки. – А теперь сделал вдовой и завтра уезжаешь из Халкидона! – последнее восклицание прозвучало почти жалобно.
– Я на войне, милая. А твой муж – мой враг. Был… – бесстрастно уточнил Свенельд и принялся раздеваться. Разомкнув застёжку, он небрежно сбросил плащ, неспешно расстегнул и положил на стол ремень с оружием. Агата, как-то вмиг утихнув, завороженно следила за его движениями.
– Иди сюда, покажу кое-что. – Свенельд взял со столешницы мешочек из дорогой ткани и вынул из него нечто блестящее, тотчас притянувшее к себе гречанку. – Это тебе.
Агата поводила пальчиком по его ладони, расправив украшение.
– Ожерелье? – Она вскинула глаза. Свенельд кивнул. – Украл его, как и всё остальное в Романии? – спросила гречанка с вызовом. Игра в гордую ромейскую госпожу и презренного варвара ещё не была закончена.
– Я ничего не краду у греков. Я беру добычу. Ценой жизни и крови моих воинов, – отмолвил Свенельд, допустив в голос холода и раздражения.
Гречанка многое себе позволяла, возомнив об их отношениях невесть что. Конечно, начало их связи было страстным и бурным. И потом он помог Агате – вернул ей дочь, выпустил из темницы сына, перевёз её детей к родичам в безопасную Никею, её саму поселил в одном из дворцовых покоев, дарил подарки. Однако в его изначальной ненасытности было виновно лишь долгое воздержание. А баловать и ублажать своих женщин ему самому нравилось…. И ведь гречанка, действительно, оказалась полезна ему. Она делилась сведениями о знатных ромеях, о положении дел в столице, писала по его просьбе знакомцам в Никомедию – город, который он позже захватил.