Что вы скрывали тем летом

Навстречу нам вышли Виктор, Мел и Кэт. Мел тут же бросилась к Тиму, словно хотела спрятаться рядом с ним, но он едва заметно отстранился — не грубо, но так, что она остановилась в паре сантиметров от него, не решаясь прижаться.

— Все целы? — дрожащим голосом спросила Кэт, стоя позади Виктора.

— Да, всё хорошо, — ответила я хриплым, уставшим голосом.

Тим слегка отстранился от Мел и повернулся к ребятам:

— Нужно идти. Попробуем как можно быстрее дойти до вокзала, чтобы свалить отсюда.

Виктор потянулся, разминая спину, будто хотел сбросить с себя эту ночь, как тяжёлую куртку.

— Отлично. Тогда не будем терять время.

Он побежал в дом, чтобы забрать вещи и дробовик, который явно держал рядом всю эту ночь. Глеб тем временем развернулся и пошёл в сторону своего дома.

— Ты куда? — настороженно окликнул его Тим.

— Я уже говорил, отсюда нет выхода, — ответил Глеб, не оборачиваясь.

Тим хотел добавить что-то резкое, но потом просто сжал губы и промолчал. Он понимал, что сейчас не время спорить, и что Глеба всё равно не переубедить.

Когда Виктор вернулся с вещами, мы пошли в противоположную сторону. Я иногда бросала взгляд назад, надеясь, что Глеб передумает и пойдёт с нами, но нет. Тим впереди перешёптывался с Мел о том, что она сделала, я не стала вмешиваться, ведь сейчас важнее было выбраться.

Дойдя к началу главной дороги, мы свернули на извилистую тропинку, которая вела через лес. Я помнила, что раньше проходила её за пять-восемь минут, но сейчас мы шли уже больше пятнадцати. Впереди наконец показался просвет, и мы вышли из леса… прямо на главную дорогу Верескового Бора.

Ребята остановились, хлопая глазами и оглядываясь, будто надеялись, что это какая-то ошибка.

— Это… как? — подал голос Виктор, удивлённо рассматривая до боли знакомые дома и дорогу. — Мы же точно шли прямо!

Тим не ответил. Он резко развернулся и пошёл в противоположную сторону, через чужой участок, будто если идти по-другому, всё получится. Мы поплелись за ним, стараясь не отставать. Преодолев участки, мы спустились к небольшому ручью, за которым должен был быть магазин и старый тракт. Но когда мы поднялись по горке, то снова вышли на главную дорогу деревни.

Кэт прикрыла рот рукой, сдерживая рвущиеся наружу эмоции. Мел взяла Тима за руку, будто хотела, чтобы он сказал, что всё это просто совпадение. Виктор бегал из стороны в сторону, осматривая всё вокруг, пытался найти хоть какую-то деталь, которая объяснит, как мы снова оказались здесь.

Но Тим не сдавался. Мы обошли каждый угол, который мог вывести на другую дорогу, прошли через чужие участки, нырнули в лес, обогнули болото, перебрались через речку — и каждый раз, стоило нам зайти чуть дальше, мы снова оказывались на том же месте.

Когда девочки и я уже едва переставляли ноги от усталости, Тим наконец остановился. Виктор раздражённо упал на землю. Кэт присела рядом, тяжело дыша.

— И что теперь? — с надеждой в голосе спросила Мел у Тима, который стоял, опустив плечи, и пытался придумать хоть какой-то план.

— Нужно подумать, — выдохнул он. — Но лучше в доме. Мы не знаем, когда ночь снова опустится на деревню.

Мы пошли обратно, в тишине, которая ощущалась как пауза перед чем-то неизбежным.

***

В доме Виктор позволил себе расслабиться и ушёл вздремнуть хотя бы пару часов. Тим не возражал — ему хотелось посидеть в тишине и попытаться собрать мысли в кучу. Мел и Кэт занялись поисками чего-нибудь, что можно приготовить, будто обычная еда могла вернуть им ощущение нормальной жизни.

— Я схожу к Глебу, проверю, как он, — сказала я, глядя на Тима.

Он нахмурился, будто хотел отговорить, но потом просто кивнул.

— Хорошо. Может, он ещё что-то расскажет. Хотя бы тебе.

Я сама на это надеялась, но всё равно боялась, что правда окажется куда хуже, чем мы думаем.

Дождь медленно капал по крышам, и если бы не всё, что происходило, я бы подумала, что это очень по-летнему, очень по-домашнему — тёплый августовский дождь, тишина, близкие люди рядом. Но реальность была куда суровее.

У двери дома Глеба я решила не звонить, а постучать. Спустя два стука из-за двери раздался его голос:

— Входи.

Я невольно вздрогнула, но поспешно зашла внутрь, чтобы не промокнуть ещё больше. Глеб сидел за барной стойкой, спиной ко мне.

— Как понимаю, уйти не удалось, — произнёс он не как вопрос, а как констатацию факта. Он и так знал ответ, раз я снова стояла здесь.

— Да, — тихо ответила я. — Ребята сильно напуганы.

Я встала рядом с ним и заметила, как он крутит в пальцах бокал с виски. Он не обернулся, только чуть наклонил голову, будто взвешивал, стоит ли продолжать разговор.

— Они имеют право, — глухо сказал он. — Тут есть вещи, о которых я не хотел никому рассказывать. Особенно тебе.

Я замерла, чувствуя, как внутри что-то сжалось.

— Если ты не готов…

— Нет, — он резко оборвал меня, будто боялся, что если замолчит, то уже не сможет начать. — Просто не знаю, как это прозвучит со стороны.

Глеб встал из-за стола и подошёл к окну, глядя на пустую дорогу, и в отражении стекла я видела его тёмные, усталые глаза — в уголках дрожали слёзы, которые он не позволял себе пролить.

— Мы кое‑что сделали, Елена, — его голос дрогнул, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень. — Кое‑что очень страшное.

Я медленно повернулась, но не подошла ближе. Просто замерла, ожидая, что он скажет дальше, потому что уже чувствовала: после этих слов ничего не будет как прежде.

Глеб не смотрел на меня. Он будто боялся встретиться взглядом, словно в моих глазах мог прочесть то, чего не хотел видеть — осуждение. Наконец он медленно развернулся и тяжело опустился на диван. Я присела рядом, но чуть дальше — не отстраняясь, а давая ему пространство, чтобы он мог говорить. Закинула ноги под себя, сжала пальцы, показывая, что я здесь, я слушаю.

— Многое изменилось после твоего отъезда, — продолжил он, и голос его звучал глухо, будто слова давались с трудом. — И в деревне, и в нас самих. И, честно, не в лучшую сторону.

Я кивнула, не перебивая. В голове сами собой всплывали обрывки воспоминаний: летние вечера, запах скошенной травы, смех, который тогда казался беззаботным. А теперь я понимала, что в нём уже тогда пряталась горечь.

— Не сразу, а постепенно. Сначала просто ссоры, грубость, раздражённость. Потом — вещи похуже. — Сказал Глеб. — Помнишь ту странную женщину, что жила где‑то на окраине, рядом с лесом?

— Да, — тихо ответила я. — Бабушка говорила что она колдунья.

Он горько усмехнулся — не от веселья, а от того, как нелепо теперь звучали эти слова.

— Так и есть. Только тогда мы ещё не верили в это. А когда ты уехала, на следующее лето у неё родилась дочь — София. Она была… особенной.

— Особенной? — переспросила я, стараясь не упустить ни слова, будто от этого зависело, смогу ли я собрать воедино ту жизнь, из которой когда‑то ушла.

— Она родилась слепой, — прошептал Глеб.

У меня внутри всё оборвалось. Я резко ахнула и прикрыла рот рукой.

— Спустя лет восемь она начала ходить за нами, — продолжил Глеб, глядя куда‑то мимо меня, будто видел перед собой не комнату, а те самые улицы, по которым они бродили. — Вечно крутилась рядом, ждала у дома Кэт. Виктор тогда стал за ней присматривать. Опекать. Потому что мать Софии была совсем тогда плоха — больная, измученная, она едва могла о себе позаботиться, не то что о ребёнке.

— Прямо как когда‑то его взяла под опеку тётя, — вспомнила я, и от этой параллели стало ещё тяжелее. Две брошенные души, тянувшиеся друг к другу.

— Да, — кивнул Глеб, и в его голосе прозвучала такая усталость, будто он нёс этот груз годами. — Две брошенные души. Только её матери это не нравилось. И сейчас я понимаю почему. Мы тогда вели себя… отвратительно. Сигареты, алкоголь, шумные тусовки, драки — не лучшая компания для ребёнка.

Он провёл рукой по волосам, взъерошив их, будто пытался стряхнуть с себя эти воспоминания, но они не сходили.

— А потом всё стало ещё хуже, — тихо произнёс он. — Тётя Виктора умерла. Внезапно. Врачи сказали — сердечный приступ. Но дело в том, что перед этим она была у матери Софии. Не знаю точно, что там произошло, но Виктор говорил, что они ругались. Возможно, его тётя пыталась её вразумить, говорила, что Виктор не плохой человек, что он просто запутался… А на следующий день её не стало.

Я слушала, широко раскрыв глаза, и пыталась осознать, сколько всего случилось за те годы, когда меня здесь не было. Горечь вины жгла изнутри, разъедала, как кислота: я уехала, оставила их, и теперь они несли на себе эту тяжесть без меня.

Глеб продолжал, и голос его дрожал всё сильнее, а руки слегка подрагивали.

— После этого Виктор совсем изменился. Он был уверен, что эта женщина прокляла его тётю. Что она виновата в её смерти. И тогда случилось страшное. Тем летом мы собрались у Кэт на веранде, как и всегда. Виктор был сильно пьян. Он вдруг сказал, что нужно сходить к Софии, проверить, как она. Мы пытались его отговорить, удержать… но он уже не слышал.

Глеб запнулся, и на этот раз голос не просто дрогнул — он сорвался на хрип. По щеке медленно скатилась слеза, и он не стал её вытирать. Просто сидел, опустив голову, и боролся с тем, что рвалось изнутри.

— Когда мы подошли к дому, в спальне матери Софии горел свет. Виктор хотел её припугнуть. Он поджёг палку и швырнул её на веранду — сбоку, рядом с комнатой.

Он поднял на меня глаза — полные боли, сожаления, раскаяния.

— Мы все были пьяны, — прошептал он. — Думали, что если огонь вспыхнет, мы тут же его потушим. Что всё под контролем. Но стоило огню коснуться деревянного пола, как веранда вспыхнула так, словно её облили бензином. Всё произошло за секунды. Дом загорелся мгновенно.

Глеб отвернулся и уставился в пол, будто там мог найти слова, которые всё исправят.

— Кэт и Мел побежали звать на помощь. Мы с Тимом кинулись к колонке за водой. А Виктор… он просто стоял, смотрел на пламя и не мог пошевелиться. Будто весь мир рухнул, и он не знал, как собрать его обратно.

Мы сидели в полумраке гостиной, и время будто застыло — ни тиканья часов, ни шороха за окном, только тяжёлое дыхание Глеба и мой собственный пульс, отдававшийся в висках. История, которую он рассказывал, тянулась сквозь годы, и каждое слово падало, как камень в воду, поднимая мутные волны воспоминаний.

— Мы не помнили, сколько прошло времени, — глухо повторил Глеб, глядя куда-то сквозь стену. — Но спасти Софию не удалось. Оказалось, она была в комнате матери — как раз туда Виктор и бросил ту палку… ту проклятую палку, которую мы тогда схватили, не думая.

Я нахмурилась, чувствуя, как в груди сжимается что-то острое и холодное. Разные эмоции сталкивались внутри — жалость, гнев, непонимание, — но теперь кусочки мозаики действительно начали складываться, образуя пугающую картину.

— Её матери там не было, — Глеб резко поднял на меня глаза, опухшие от слёз, красные, будто он плакал неделями, а не минутами. — Её не было в доме, Елена! Как нам потом сказали, она была где-то в лесу. Что делала, зачем ушла — никто не знает.

Я слушала, боясь пошевелиться, будто любое движение могло спугнуть эту горькую правду, которая наконец прорвалась наружу.

— Когда приехала полиция и скорая, я хотел сразу всё рассказать, — Глеб вдруг резко встал с дивана, схватил со стола стакан и с такой злостью швырнул его в стену, что осколки брызнули во все стороны, звякнув и затихнув на полу. — Чёрт! — выкрикнул он, сжимая кулаки, будто хотел ударить не стену, а собственное прошлое. — Мы скрыли, что причастны к этому! Мы все молчали, как трусы!

Он замер на мгновение, тяжело дыша, а потом, будто силы разом покинули его, рухнул обратно на диван, уронив голову на ладони. Плечи его вздрагивали, слёзы катились по щекам, не останавливаясь.

— Но самое страшное даже не это, — прошептал он, голос дрожал, срывался. — Самое страшное, что нас покрывала вся деревня. Они подтвердили, что дом загорелся сам — просто несчастный случай. Будто сговорились.

Глеб устало провёл ладонью по лицу, стирая слёзы, но они тут же появлялись снова.

— Вся деревня ненавидела эту женщину, — продолжил он, уже тише, но от этого его слова звучали ещё тяжелее. — Они называли её колдуньей с самого начала. Любая беда — засохшая яблоня, убитый скот, дождь, который шёл три дня подряд, — всё это, по их мнению, было её виной. После гибели дочери она не смогла этого вынести. Через пару недель её не стало — она покончила с собой. А перед этим… — он запнулся, будто ему было больно произносить следующие слова, — перед этим она прокляла Вересковый Бор и всех его жителей. А нас — тем более.

Я сидела неподвижно, чувствуя, как холод ползёт по спине, а руки начинают мелко дрожать. Это было не просто старое горе — это было проклятие, которое, похоже, ждало своего часа.

— Прости… Прости, Елена, — снова прошептал Глеб, и голос его совсем ослаб. — Тебя не должно было быть тут. Это мы во всём виноваты. Ты тут ни при чём… Я… я не хотел, чтобы ты узнала это так.

Он уже не мог говорить связно, слова путались, смешивались со всхлипами, а тело вздрагивало от рыданий, которые он столько времени сдерживал.

На ватных ногах я подошла к нему и, не раздумывая, обняла — крепко, но осторожно, будто держала что-то хрупкое, готовое рассыпаться от любого резкого движения. Я не искала слов, потому что никакие слова не могли сейчас ничего исправить. Просто прижимала его к себе, как прижимают ребёнка, когда ему страшно, — без осуждения, без упрёков, просто чтобы он почувствовал, что не один.

Глеб не отстранился. Наоборот, он вцепился в мою кофту, будто это была единственная опора в мире, который рушился вокруг него, и продолжал плакать, выпуская наружу годы вины и страха. А я стояла рядом, гладила его по спине и смотрела в тёмный угол комнаты, где тени казались чуть гуще, чем должны были быть. И думала о том, что теперь мы знаем правду. И что, возможно, именно она и разбудила то, что дремало в Вересковом Бору все эти годы.

— Спасибо, что рассказал, — прошептала я, продолжая гладить Глеба по спине — не торопливо, а так, будто этим простым движением могла забрать хоть часть его тяжести. — Теперь я понимаю, как тебе было тяжело всё это время. Правда понимаю.

Он медленно отстранился, но не отпустил меня — вместо этого взял мою руку, задержал в своей, тёплой и чуть шершавой, и провёл большим пальцем по костяшкам. Движение вышло неожиданно нежным, совсем не похожим на его обычную сдержанность.

— Знаешь, — тихо сказал он, глядя куда-то мимо, будто подбирал слова, которые годами лежали на дне, — я всё это время думал: будь ты рядом тогда, мы бы не свернули на эту дорожку. Ты всегда видела дальше, чем мы. Всегда замечала, когда кто-то вот-вот сорвётся, и просто брала за руку — и становилось легче дышать. Ты была той, кто показывал лучший путь, даже когда мы упрямо шли не туда.

Уголок его губ дрогнул в лёгкой улыбке — едва заметной, будто он сам стеснялся её, словно не имел права на тепло после всего, что скрывал.

Я видела, как он снова приоткрыл рот, будто хотел добавить что-то — личное, то, что не касалось ни тьмы, ни деревни, ни опасности, а только его и меня. Но тут же прикусил губу и замолчал, будто вдруг осознал: сейчас не время для признаний. И пусть он не произнёс ни слова, я всё поняла. От этого внутри стало чуть светлее.

Но это тепло не могло согреть надолго. За стенами дома тьма уже кружила, проверяя, где мы слабее. Я опустила взгляд на рацию, которую всё ещё сжимала в руке всё это время, потом перевела глаза на окно — за стеклом сгущалась непроглядная мгла, и в ней то и дело мелькали силуэты.

— Мы найдём способ выбраться, — сказала я уже не как обещание, а как установку, которую нужно повторять, чтобы она стала правдой. — Обязательно найдём.