Том III. Хронограф. Наследие Хронографа

Сесил, не меняя позы, тихо усмехнулся — звук был похож на шелест сухого пергамента под сквозняком.

— Иногда неприятности приходят сами, сэр Томас. Особенно когда они вооружены кинжалами и ищут того, кто много лет назад имел неосторожность перейти им дорогу.

Елизавета подошла ближе, шурша тяжёлым бархатом подола по каменным плитам. В тусклом свете свечей взгляд её стал острым и пронзительным, точно клинок, наконец вынутый из ножен. Она остановилась в двух шагах от Элдриджа, и он уловил едва заметный аромат шалфея — запах, который она всегда носила с собой, ещё с тех пор, как он впервые представился ей юной принцессой в опале.

— Оставим дворцовые любезности для тех, кто танцует внизу, — отрезала она без предисловий. — Скажите мне прямо, Элдридж. Всё, что произошло сегодня — кровь, поиски, тени прошлого… Это связано с той машиной? С Хронографом?

Томас поднял глаза и встретил её взгляд, не отводя своего. В комнате стало так тихо, что было слышно, как в камине едва слышно оседает зола. Секунды растягивались, превращаясь в нечто похожее на вечность. Он вспомнил сияние Александрии, крики погибающих знаний в тесных коридорах под землёй и холод металла в собственных руках, который до сих пор иногда возвращался ему по ночам.

— Да, Ваше Величество.

Сесил медленно сложил руки на груди, и лицо его, казалось, осунулось ещё сильнее в тусклом свете камина.

— Мы надеялись, — начал он низким, ровным голосом человека, привыкшего произносить неприятные вещи, не повышая тона, — что после того, как вы вернулись из Александрии с пустыми руками и рассказами о руинах, эта история наконец закончилась. Мы похоронили её под ворохом отчётов и печатей.

— Я тоже на это надеялся, Уильям, — ответил Элдридж устало. — Но время — плохой мертвец. Оно всегда находит способ выбраться из собственной могилы, сколько бы земли на него ни бросили.

Королева отошла к столу, где лежала огромная, раскрашенная вручную карта Европы, испещрённая пометками и линиями. Её пальцы, украшенные лишь одним перстнем-печаткой, скользнули по границам государств, точно она ощупывала их на прочность.

— Европа сейчас — это пороховая бочка, Элдридж. Франция раздираема религиозными войнами настолько, что скоро не останется различия между католиком и трупом. Филипп Испанский спит и видит, как наши берега окажутся под его сапогом. Священная Римская империя — клубок змей, каждая из которых мнит себя единственной ядовитой. Все они смотрят на Англию, выжидая момент нашей слабости, точно стервятники над раненым зверем.

Она резко развернулась, и глаза её вспыхнули гневом и тревогой одновременно.

— И если кто-то из них сможет управлять временем… если кто-то получит власть над прошлым, он сможет переписать саму суть истории. Он сделает так, что Тюдоры никогда не взойдут на трон. Он сделает так, что Англия станет лишь провинцией Испании, а моё имя — сноской в чужих хрониках.

Сесил добавил, делая шаг из тени навстречу свету камина:

— Тот, кто владеет Хронографом, владеет не просто часами, Ваше Величество. Он владеет королями. И он решает, кому из них суждено родиться, а кому — пасть на эшафоте прежде срока.

Элдридж сжал челюсти так, что заболели зубы под кожей.

— Сегодня утром я видел человека, — произнёс он ровно, хотя каждое слово давалось с усилием. — Он назвал себя Джоном Малверном. И он был в Большом зале всего полчаса назад, в двадцати шагах от вашего трона.

Сесил резко поднял голову, глаза его расширились впервые за весь разговор.

— Сын Артура Малверна? Тот самый щенок, что исчез после пожара в мастерской своего отца, и которого мы четверть века считали мёртвым?

— Да. И он вырос, Уильям. Теперь это не испуганный ребёнок, прячущийся в чужой тени, а хладнокровный хищник с собственными зубами. И у него, судя по всему, есть поддержка — иначе как он попал в этот зал мимо вашей стражи?

Королева медленно прошла по комнате, её шаги были почти неслышны на плотном ковре. Она остановилась у окна. За стеклом туман, густой и серый, поднимался от Темзы, скрывая очертания лондонских крыш, точно город прятался от собственного будущего.

— Значит, прошлое всё-таки вернулось за долгом, — прошептала она, почти не обращаясь ни к кому из них, скорее к собственному отражению в тёмном стекле. — Оно всегда возвращается. Рано или поздно.

Она стояла спиной к ним, глядя в темноту, а затем обернулась разом, одним движением, точно приняв решение. В глазах её теперь горела та самая холодная, беспощадная решимость, за которую её уважали союзники и смертельно боялись враги по всей Европе. В этот момент она снова была Глорианой, Королевой-Девой, чья воля была законом, не подлежащим обсуждению.

— Сэр Томас. Это ваше бремя. Вы начали эту историю четыре года назад, вам её и заканчивать. Я хочу, чтобы вы нашли этого человека. Где бы он ни прятался — в трущобах Саутуорка или в посольских дворцах, среди нищих или среди герцогов. Найдите его и остановите. Любой ценой.

Элдридж посмотрел ей прямо в глаза, не опуская взгляда, как не опускал бы перед равным.

— Любой, Ваше Величество? Даже если это потребует пролить кровь тех, кто носит шёлк, а не рубище? Даже если мне придётся сжечь половину Лондона, чтобы выкурить его из нор?

Елизавета не отвела взгляда.

— Любой. Англия дороже отдельных жизней. Дороже моей и вашей, сэр Томас, как бы горько это ни звучало для нас обоих.

Сесил подошёл к столу и взял небольшой кожаный мешочек, спрятанный под грудой бумаг, точно припасённый для этого самого момента. С глухим, сухим звуком он высыпал его содержимое на тёмное дерево столешницы.

Это был металлический предмет. Маленькое кольцо, не больше дюйма в диаметре. Его поверхность мерцала странным, фиолетово-бронзовым светом, а микроскопические шестерни внутри, казалось, жили собственной, независимой жизнью, не нуждаясь ни в чьей воле. Кольцо слабо вибрировало, издавая звук, едва слышимый человеческим ухом, — тонкий, вкрадчивый писк умирающей звезды, которая всё ещё не смирилась с собственной смертью.

Элдридж побледнел так, что шрам у глаза проступил резче обычного. Рука его невольно потянулась к столу, но он вовремя остановился, точно одёрнул сам себя.

— Где вы это нашли? — голос его сорвался на середине фразы. — Это кольцо… это седьмой сегмент. Тот, что отвечает за синхронизацию всех остальных.

Сесил посмотрел на него со смесью триумфа и глубокого, почти суеверного ужаса.

— Сегодня утром наши люди обыскали тайник в багаже французского посла. Он собирался вывезти это в Париж под дипломатической печатью, среди перчаток и надушенных писем, будто это простая безделица.

В кабинете воцарилась мёртвая тишина, в которой было слышно лишь, как бьётся сердце Томаса — тяжело, ритмично, отдаваясь в висках.

Королева медленно подошла к кольцу, но не решилась коснуться его, остановив руку в полуладони над столом.

— Похоже, сэр Томас… — голос её дрогнул, и впервые за весь разговор в нём прозвучала не государственная забота, а настоящая, человеческая тревога, которую она годами училась прятать от посторонних глаз. — Эта игра ведётся уже не только в переулках Флит-стрит. В неё играют короли и послы. И кажется, мы в этой партии — не единственные игроки, и, возможно, даже не главные.

Томас посмотрел на кольцо. Оно лежало на карте Европы прямо посреди Ла-Манша, маленькое, блестящее и бесконечно опасное, — точно кто-то нарочно уронил его именно туда, разделяя два берега одной узкой полоской фиолетового света.

— Время пошло, Ваше Величество, — тихо сказал он, и в голосе его не было ни капли прежней иронии. — И боюсь, у нас его осталось совсем немного.

Глава V. Ночь у Темзы: сделка в тени виселиц

К полуночи Лондон превратился в призрачное царство, будто дневной город был лишь маской, которую снимали на несколько часов. Туман над Темзой загустел настолько, что стал похож на серое сукно, наброшенное на грехи великого города, — сукно достаточно плотное, чтобы скрыть даже самые вопиющие из них. В портовых кварталах, где воздух был пропитан едким коктейлем из сосновой смолы, тухлой рыбы, мокрой гниющей древесины и кислого запаха дешёвого вина, зрение становилось почти бесполезным, годным разве что на несколько шагов вперёд. Здесь правили слух и интуиция, а тот, кто полагался только на глаза, обычно не доживал до утра.

Фонари на причалах почти не горели — в доках Саутуорка свет не жаловали по давней, отработанной поколениями привычке. Лишний блик на маслянистой воде мог стоить жизни контрабандисту или вору, а потому единственными ориентирами служили скрип мокрых досок под ногами да мерный, тяжёлый плеск воды о склизкие сваи. Глухие удары канатов о мачты невидимых во тьме кораблей напоминали отдалённый бой барабанов, созывающих призраков на пир, начало которого никто не объявлял вслух.

Сэр Томас Элдридж и Уильям Харроу шли вдоль кромки берега, стараясь держаться в самой густой тени, какую только могли найти. Томас закутался в тёмный плащ, скрывая под ним и рукоять шпаги, и бледность собственного лица. Харроу, чьи рёбра после утренней схватки были туго перебинтованы грубым холстом, дышал тяжело, с присвистом, но уверенно сжимал в руке увесистую дубинку с железным набалдашником, точно она одна и держала его на ногах.

— Французский корабль «Летучая лилия» стоит у третьего причала, — прошептал Харроу, пригибаясь за горой пустых бочек из-под сельди. — Но груз вынесли час назад. Его переправили в тот склад, что стоит на отшибе, у самой мертвецкой.

Элдридж кивнул, всматриваясь в марево, будто мог разглядеть в нём что-то помимо тумана.

— Посол де Фуа редко путешествует без целого полка охраны и свиты. Странно, что он выбрал такое место для тайника.

— Это не посол, — Харроу сплюнул в тёмную воду, и глаза его азартно блеснули, несмотря на боль. — Мои люди донесли, что всем заправляет женщина.

Элдридж резко остановился, его сапог едва не скользнул по мокрому мху на камнях.

— Женщина? В центре заговора с Хронографом?

Харроу криво усмехнулся, потирая ноющий бок свободной рукой.

— Говорят, она умнее половины министров в Париже и втрое опаснее любого мушкетёра. Её называют «Чёрным лебедем» Екатерины Медичи — и, судя по тому, что о ней болтают в тавернах, имя это она заслужила не за красивое оперение.

Они бесшумно, точно две тени, оторвавшиеся от стен, подошли к низкому каменному складу. Здание выглядело заброшенным: крыша просела, окна были заколочены наспех сколоченными досками, но из узкой щели под дверью и одного разбитого окна пробивался ровный, тёплый, золотистый свет свечей — свет, совершенно неуместный в этом царстве гнили и тьмы. Изнутри доносились негромкие голоса и деликатный звон посуды, будто там шёл не заговор, а званый ужин.

Когда Элдридж осторожно заглянул в разбитое окно, он замер. Картина внутри была начисто лишена портовой грубости, к которой он готовился.

В центре заставленного ящиками помещения стоял изящный складной стол, покрытый чистым, безукоризненно белым льном. За ним сидела женщина. Перед ней на оловянном блюде дымился жареный угорь в чесночном соусе, лежал ломоть белого хлеба, и стоял высокий хрустальный кубок, наполненный густым красным вином, отблёскивавшим рубином в свете свечей. Она ела не спеша, с той безупречной аристократической грацией, точно находилась не в вонючем складе среди крыс и контрабанды, а в обеденном зале Лувра, среди мрамора и зеркал.

Волосы её были чёрными и гладкими, как вороново крыло, а лицо — бледным, с высокими скулами и губами, тронутыми лёгкой, почти незаметной усмешкой, которая, казалось, никогда не покидала их до конца. На ней было простое, на первый взгляд, платье из тёмного шёлка, но крой выдавал руку лучшего портного Франции — такую работу не спутаешь с провинциальной подделкой. Её глаза — холодные, внимательные и бездонные, точно колодцы, — вдруг сместились в сторону окна, будто она почувствовала взгляд раньше, чем увидела его источник.

Она подняла глаза и, не меняясь в лице ни на йоту, посмотрела прямо в глаза Элдриджу через грязное стекло. Она не испугалась. Она ждала — так ждут гостя, чьё опоздание уже начало становиться неприличным.

— Месье Элдридж, — произнесла она на французском, и голос её был подобен бархату, под которым угадывалась сталь. — Ваша пунктуальность делает вам честь. Я уже начала беспокоиться, что лондонский туман поглотил вас раньше времени и мне придётся ужинать в одиночестве.

Харроу за спиной Томаса непроизвольно выдохнул:

— Чёрт… Она нас почуяла ещё у ворот.

Элдридж толкнул дверь. Она подалась на удивление легко, не издав ни единого скрипа — петли были свежесмазаны совсем недавно, будто их готовили именно к этому визиту. Они вошли внутрь, и запах жареной рыбы и дорогого вина на мгновение перебил стойкую вонь гнили и смолы, повисшую снаружи.

— Вы знаете моё имя, мадам, — сказал Элдридж, останавливаясь в нескольких шагах от стола. Рука его не покидала эфеса шпаги. — А я вашего — нет. В моём списке врагов слишком много имён, чтобы угадывать наугад.

Она улыбнулась, и в свете свечей зубы её блеснули, точно жемчуг на бархате.

— Изабель де Рошфор. К вашим услугам, сэр Томас. Хотя, признаться, я надеялась встретить вас при менее… антисанитарных обстоятельствах. — Она изящным жестом указала на свободное кресло напротив себя. — Присаживайтесь. Угорь сегодня превосходный, его поймали всего два часа назад у Темпл-Бар. А красное вино из моих собственных виноградников в Бордо поможет разогнать сырость в ваших костях лучше любого лондонского эля.

Элдридж остался стоять, его фигура казалась монолитом среди колеблющихся теней склада.

— Я пришёл сюда не за ужином. У вас есть то, что принадлежит короне Англии. Часть Хронографа.

Изабель сделала неспешный глоток вина, смакуя букет так, будто в мире не существовало ничего срочного.

— Возможно. Металл — это всего лишь металл, не так ли? Вопрос лишь в том, в чьих руках он находится в данный конкретный момент.

— И вы работаете на Джона Малверна, — процедил Элдридж, делая шаг вперёд. — Вы помогаете ему собрать машину, которая уничтожит порядок вещей.

Изабель рассмеялась — тихо, грудно, и в этом смехе было столько искреннего пренебрежения, что оно почти прозвучало как оскорбление.

— О нет, месье Элдридж. Вы меня оскорбляете сравнением. Я никогда не работаю на фанатиков. Малверн — это человек, одержимый местью, а месть — плохой союзник в большой политике, слишком уж она предсказуема. Я работаю на Францию. На её величие и её безопасность.

Харроу, стоявший у двери, резко вклинился в разговор:

— Тогда почему французская шпионка встречается с безумцем, который собирает машину времени? Что в этом общего с «величием Франции»?

Изабель поставила кубок на стол и посмотрела на солдата так, словно увидела говорящую лошадь, — с вежливым, чуть насмешливым удивлением.

— Потому что Франция не любит проигрывать, господин Харроу. Если в мире появится сила, способная менять прошлое, Франция должна либо владеть этой силой, либо убедиться наверняка, что её не существует вовсе. Третьего попросту не дано.

В этот момент тишина склада была взорвана без предупреждения. Дубовая дверь разлетелась в щепки от мощного удара снаружи, и в проёме на мгновение возникла брешь, полная тумана и опасности.

Внутрь ворвались пятеро. Они не были похожи на солдат — это были «псы войны», наёмники из самых низов лондонского дна, для которых убийство было ремеслом не хуже любого другого. Засаленные камзолы, лица, изборождённые старыми шрамами, и глаза, в которых не было ничего, кроме голодной жажды наживы. В руках у них блестели длинные ножи и кривые короткие сабли, отражая пламя свечей холодными бликами.

Изабель даже не обернулась. Она продолжала сидеть, глядя на свой кубок, лишь брови её едва заметно приподнялись, точно от лёгкой досады.

— А вот и ваши преследователи, месье Элдридж. Похоже, мистер Малверн не отличается терпением — как, впрочем, и хорошими манерами.

Первый нападавший, огромный детина с выбитыми зубами, бросился к Харроу, занося саблю над головой. Уильям, несмотря на боль в рёбрах, встретил его со всей яростью старого ветерана, которому нечего терять. Короткий выпад дубинкой, перехват — и кулак Харроу врезался в челюсть наёмника с сухим, отчётливым звуком. Раздался хруст кости, и человек рухнул в пыль, роняя оружие из обмякшей руки.

Второй нападавший зашёл сбоку, целясь Элдриджу в бок длинным стилетом. Томас среагировал инстинктивно, на одной лишь мышечной памяти, наработанной десятилетиями. Он отступил на полшага, позволяя лезвию прорезать лишь воздух, перехватил запястье врага железной хваткой и с силой провернул его. Наёмник взвыл, когда его собственное лезвие вошло ему же в плечо по самую рукоять.

Третий оказался быстрее и опытнее остальных. Он не кричал, он просто двигался, экономно и страшно. Сабля в его руке вспыхнула в свете лампы, описывая смертоносную дугу. Элдридж не успевал обнажить шпагу в тесноте между ящиками — не хватало пространства для замаха. Взгляд его метнулся к столу в поисках хоть чего-нибудь.

Схватив тяжёлую, ещё не початую бутылку бордо, Томас одним махом разбил её о голову нападавшего. Стекло разлетелось мириадами кровавых от вина брызг, тёмная жидкость смешалась с настоящей кровью, и человек мешком повалился на доски пола.

Но ситуация становилась критической. Из тени в глубине склада выступил великан — не тот, что был утром в «Чёрном кабане», а новый, вооружённый тяжёлой кованой дубинкой, покрытой шипами. Он обрушил удар на Харроу. Уильям успел подставить блок, но сила была такова, что дубинка солдата треснула пополам, и он упал на одно колено, хватаясь за раненые рёбра с искажённым от боли лицом.

Изабель де Рошфор медленно поднялась из-за стола. Движения её были лишены всякой суеты, точно она вставала не навстречу опасности, а к десерту. Одним неуловимым движением она выхватила из потайного рукава тонкий, как игла, кинжал-стилет. Пока великан заносил дубинку для последнего, добивающего удара по Харроу, она скользнула ему за спину бесшумно, как собственная тень. Короткий, точный выпад под левую лопатку.

Гигант замер на середине замаха. Глаза его расширились в немом изумлении, дубинка выпала из внезапно ослабевших рук, и он рухнул вперёд, едва не придавив собой Харроу.

Через несколько секунд всё было кончено. Двое нападавших были мертвы, остальные стонали на полу, не в силах подняться и не пытаясь больше нападать. Склад снова погрузился в тишину, если не считать тяжёлого, хриплого дыхания Харроу да потрескивания свечей на столе.

Изабель спокойно достала из рукава шёлковую салфетку и вытерла лезвие своего стилета, прежде чем спрятать его обратно, — с той же неспешностью, с какой минуту назад пила вино. Она выглядела так, словно только что закончила скучный, слегка затянувшийся ужин, а не поединок не на жизнь, а на смерть.

— Видите, месье Элдридж, — она вернулась к своему креслу и подняла кубок. — У нас с вами гораздо больше общего, чем вам кажется. У нас одни и те же враги. И они очень не любят, когда им мешают ужинать.

Элдридж подошёл к ней, вытирая кровь со щеки — не свою, чужую. Взгляд его был тяжёлым и холодным.

— Джон Малверн прислал их за вами или за мной?

Она кивнула, глядя на тела на полу с тем же отстранённым интересом, с каким разглядывала бы неудачное блюдо.

— За обоими сразу. Ему не нужны свидетели, и ему не нужны конкуренты — он предпочитает работать в одиночестве. Он собирает Хронограф, Элдридж. Это уже не просто слухи из третьих уст.

Она полезла в глубокий карман своего платья и достала маленький металлический предмет. Кольцо. Оно было почти идентично тому, что Томас видел у Сесила несколькими часами ранее, но его шестерни вращались в другую сторону, издавая едва слышное тиканье, больше похожее на шёпот, чем на механический звук.

— Малверн ищет фрагменты по всей Европе, — Изабель крутила кольцо в тонких пальцах, наблюдая, как оно ловит свет свечей. — Прага, Венеция, Александрия… Он собирает их, как части дьявольской головоломки, терпеливо и методично. И Лондон — это его финальная точка на карте.

Она подняла взгляд, и в её холодных глазах Элдридж впервые за весь разговор увидел что-то похожее на истинный, глубокий страх, тщательно спрятанный под слоем светской невозмутимости.

— Он не просто хочет власти, Элдридж. Он хочет мести всей вашей династии. Он собирается использовать машину, чтобы изменить один-единственный момент в прошлом.

Томас почувствовал, как мороз пробежал по его коже, несмотря на память о недавнем жаре камина в кабинете королевы.

— Какой момент?

Изабель сделала паузу, и в тишине склада, нарушаемой лишь стонами раненых, её слова прозвучали как смертный приговор, произнесённый ровным, светским тоном:

— Он хочет предотвратить рождение королевы Елизаветы Тюдор. Он собирается стереть её из истории в ту самую ночь тысяча пятьсот тридцать третьего года, когда её мать, Анна Болейн, разрешилась от бремени.

Элдридж почувствовал, как мир вокруг него качнулся, будто пол склада на мгновение ушёл из-под ног. Если Елизавета исчезнет из прошлого, Англия, какой они её знали — протестантская, гордая, независимая, — превратится в пепел, которого никто даже не заметит. Сама реальность начнёт распадаться по швам, и миллионы жизней просто перестанут существовать, так, будто их никогда и не было, — ни рождения, ни смерти, ни памяти о них.

— И тогда, — тихо добавила Изабель, — на трон взойдёт совсем другой человек. Человек, который превратит этот остров в кладбище под собственным гербом.

Томас посмотрел на кольцо в её руках. Оно больше не казалось просто металлом, забавной диковинкой с востока. Оно было ключом к бездне, и кто-то уже вставлял этот ключ в замок.

— Похоже, мадам, — прошептал Элдридж, — нам придётся забыть о Ла-Манше и старых обидах. Потому что если Малверн сделает свой ход, у нас не останется даже истории, в которой мы могли бы позволить себе роскошь ненавидеть друг друга.

Глава VI. Тайна дома на Стрэнде: осколки правды

Предрассветный час в Лондоне — самое честное время, когда город ещё не успел надеть дневную маску притворства. К четырём утра туман над Темзой превращался в плотную, влажную вату, которая крала звуки и очертания без остатка. Река дышала холодом, и этот холод просачивался сквозь щели в ставнях, заползал под воротники и заставлял камни домов плакать мелкой, унылой росой. Город ещё спал тяжёлым, нездоровым сном, каким спят после долгого пьяного вечера, но дом сэра Томаса Элдриджа на Стрэнде уже пробуждался — не от рассвета, а от собственного внутреннего напряжения, которое не давало заснуть никому под этой крышей.

Когда Томас толкнул тяжёлую дубовую дверь, он сразу увидел полоску света, пробивающуюся из-под двери большой залы. Сердце его, давно привыкшее к ритму сражений и не привыкшее вздрагивать по пустякам, предательски екнуло. В этом доме свет в такой час означал только одно: ожидание, которое стало невыносимым для того, кто ждал.

Внутри пахло догорающей сосной и воском. В камине, некогда ярко пылавшем, теперь лишь тихо потрескивали угли, подёрнутые седым пеплом, точно старики, доживающие последние минуты. На дубовом столе, между тяжёлыми подсвечниками, стоял поднос — молчаливое проявление заботы, которую Томас ценил превыше всех королевских почестей, вместе взятых. Баранина, тушённая с крупным луком и кореньями, уже остыла, покрывшись тонким слоем белого жира. Рядом лежал надломленный ломоть хлеба, кусок твёрдого сыра и кувшин с лёгким анжуйским вином, к которому, судя по всему, так никто и не притронулся.

Элизабет сидела в глубоком кресле у огня. Фигура её, окутанная шалью из грубой шерсти, казалась неподвижным изваянием, высеченным из той же тени, что заполняла комнату. Когда Томас вошёл, она медленно подняла глаза. В их глубине не было сонливости — только острая, лихорадочная ясность человека, который не спал не из-за бессонницы, а из-за мыслей, не дающих покоя.

— Вы ранены? — голос её прозвучал негромко, но заполнил комнату, точно удар камертона.

— Нет, Лиза, — Элдридж начал снимать плащ, чувствуя, как ноет плечо, куда пришёлся удар в складе. Она поднялась и подошла ближе, взгляд её скользнул по камзолу отца, безошибочно замечая запёкшуюся кровь на рукаве и тёмное пятно от разбитой бутылки вина. — Но драка была. И судя по запаху, вы сражались то ли в винном погребе, то ли в портовом складе — а может, и там, и там сразу.

Элдридж криво усмехнулся, опускаясь на стул. Усталость навалилась на него разом, свинцовым грузом, точно всё напряжение этой бесконечной ночи выбрало именно этот момент, чтобы дать о себе знать.

— Лондон — неспокойный город, Лиза. Ночью здесь даже тени имеют зубы, и некоторые из них весьма острые.

Элизабет не улыбнулась в ответ. Она стояла прямо перед ним, и в неверном свете догорающих свечей сходство её с Дороти было почти пугающим — те же высокие скулы, та же гордая посадка головы, не нуждающаяся в короне, чтобы её заметили. Но взгляд был его, Томаса. Ищущий, анализирующий, беспощадный к любой лжи, даже самой удобной.