Поверхность

Гуннар посмотрел на помощниц. Те быстро стучали по планшетам.

— Дорого, — сказал он. — №5?

Эва взяла последний образец. Почти матовый, серо-бежевый, с крошечными ямками, похожими на поры кожи. Она уже взяла его в руку, и сразу почувствовала то же, что всегда — ничего. Ни тепла, ни холода, ни шершавости. Будто держишь не предмет, а пустоту, принявшую форму. По коже пробежал холодок, но она подавила его.

— №5 — опытный материал. Мы зовём его «выцветающая память». Он состоит из слоистого вещества с вкраплениями кальция и органических кислот. При прикосновении он не даёт выраженного осязательного отклика — ни тепла, ни холода, ни шершавости. Он просто есть. Нейтральный. Никакого снижения тревожности по данным. Но есть одно но.

Она выдержала паузу. Гуннар подался вперёд. Она видела, как его зрачки чуть расширились — интерес или жадность?

— В долгих испытаниях (на группе из 200 человек) через три месяца постоянного касания этой поверхности у людей перестали возникать невольные улыбки. Они не становились несчастными — они становились ровными. Словно у них отключили душевные качели. И при этом работа пошла лучше на 22%.

Гуннар наклонился ещё ближе.

— Без снижения тревожности — но продуктивность выросла?

— Да. Потому что люди перестали отвлекаться на мысли о своём самочувствии. Они просто работали. Это похоже на действие успокоительных, только через кожу.

Эва видела, как загорелись глаза Гуннара. Он застройщик, а не лекарь. Ему нужна была отдача. И если поверхность без свойств даёт отдачу — это лучшее, что можно купить.

— А цена? — спросил он. Его голос стал тише, почти доверительным.

— Цена ниже №3. Потому что делать проще — это, по сути, обычный полимер с добавлением солей. Но мы не советуем его для повсеместного использования, потому что…

— Почему не советуете? — перебил Гуннар.

Эва замялась. Она знала, что Сай был одним из тех, кто делал эту поверхность, и он называл её «поверхность без свойств» — точь-в-точь как в рабочем названии книги. Но она не могла сказать, что чувствует странную тревогу, касаясь её. Она снова провела пальцем по образцу — он и правда не дал никакого отклика, будто коснулась воздуха, что принял облик твёрдого тела. И в этом «ничто» было что-то пугающее — как будто она прикасалась к собственной смерти, только без боли.

— Потому что мы не изучили долгие последствия для людских отношений, — сказала она наконец. — У нас есть данные по работе, но нет данных по тому, как люди будут ладить друг с другом. Может, станут замкнутее.

Гуннар усмехнулся. Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди — жест победителя.

— Это не моя забота. Моя забота — чтобы жильцы продлевали договоры. Если они лучше работают, они остаются. Я беру №5.

Эва хотела возразить, но вспомнила слова Сая: «Заказчики всё равно берут то, что даёт цифры. Не пытайся спасти их от них самих». Она закрыла планшет. Пальцы слегка дрожали, когда она нажимала кнопку сохранения. Она не могла объяснить, почему этот материал вызывает у неё такую реакцию — может, потому что он напоминал ей собственное состояние: она тоже часто чувствовала себя «поверхностью без свойств».

— Хорошо. Мы подготовим описание для вашего проектировщика. Но предупреждаю: в некоторых странах этот материал не одобрен для конторских зданий. Только для опытных мастерских.

— Мы найдём способ, — сказал Гуннар. — В Сингапуре одобрение быстрое, если знать нужных людей.

Он встал, пожал Эве руку. Ладонь сухая, тёплая, кожа жёсткая. Эва почувствовала, как его пальцы сжали её ладонь чуть сильнее, чем нужно — знак хозяина. Она ответила тем же давлением — привычный рефлекс. В её словаре этот жест назывался «закрепить сделку». Но когда он отпустил её руку, она заметила, что на его запястье — едва заметное красное пятно. Откуда? Может, касался образца №5? Или просто раздражение от часов. Она не спросила.

Гуннар и его помощницы вышли. Сай остался. Он сидел на стуле в углу и потягивал уже остывший кофе. Он не смотрел на неё — смотрел на образец №5, который остался лежать на столе.

— Ты продала ему душу, — сказал он без улыбки.

— Я продала ему поверхность, — ответила Эва. — Душу он продал себе сам, когда решил строить конторы без окон.

— Без окон? — удивился Сай. — Я не знал.

— Да, сингапурский замысел — «горизонтальный небоскрёб», как они говорят. Подземные этажи, искусственный свет, ни одного настоящего окна. Хотят создать среду с полным правлением над климатом и светом. Им так важны покрытия — там, где нет окон, люди цепляются за фактуры.

Сай поставил стакан и взял образец №5. Он повертел его в руках, поднёс к лицу, понюхал. Эва видела, как его ноздри дрогнули — он уловил тот слабый, едва уловимый запах, который она не могла описать: что-то между мокрой землёй и старым деревом.

— Ты знаешь, что я работал над ним, — сказал он тихо. — Что я внёс в него часть из живого цемента? Того самого, что выделяет DMT через восемь месяцев.

Эва замерла. Она знала о цементе, но не думала, что Сай применил его в №5. Воздух в комнате стал плотнее, будто кто-то выключил вентиляцию.

— Зачем? — спросила она шёпотом. Горло пересохло, она сглотнула.

— Затем, что мы все здесь — мебель, — ответил Сай. — Сидим, ходим, касаемся, но не чувствуем. DMT возвращает чувствительность. Не так, чтобы люди улыбались или плакали. А так, чтобы они снова могли изумляться. Даже если это изумление — от стены, которая вдруг стала тёплой.

Эва смотрела на его лицо. В глазах не было безумия. Была уверенность. Но в голосе — надлом, как у человека, который давно перестал спать и теперь видит мир чуть ярче, чем он есть.

— Ты не спросил меня, — сказала она. — Я соавтор №5.

— Я знаю, — сказал Сай. — Потому и говорю. Мы создаём не просто мебель. Мы создаём тех, кто однажды проснётся.

Он встал и направился к двери. У порога обернулся. Свет лампы падал на его лицо, делая тени глубже. Он выглядел старше, чем был.

— Гуннар заказал 50 000 квадратных метров №5. Через год в том Сингапуре никто не будет улыбаться. Но они будут думать, что счастливы. Разница, согласись, малая.

Он ушёл. Эва осталась одна в переговорной, среди образцов, ламп и графиков. Она слышала, как за дверью стихают его шаги. Потом тишина — только гул кондиционера.

Она взяла №5 в руку, поднесла к губам и почти поцеловала. Поверхность была без свойств. Но она знала, что внутри — спящий грибок, который однажды начнёт дышать. Она прижала образец к щеке. Ничего. Ни тепла, ни холода. Только лёгкое давление. И вдруг — на секунду, не больше — она почувствовала слабый, едва уловимый пульс. Такой же, какой Макс описывал в своём отчёте. Он шёл изнутри материала, как будто тот ждал, чтобы его коснулись, чтобы ожить.

Она отдёрнула руку. Пульс пропал. Сердце забилось быстрее — не от страха, от узнавания. Это было то же самое. Резина в аэропорту. Стекло у зеркала. Теперь — этот серо-бежевый кусок полимера. Все они бились в унисон, как будто весь мир стал единым организмом.

Она убрала образец в сумку. Пальцы всё ещё дрожали. Ей нужно было с кем-то поговорить. И она знала, что Макс тоже что-то нашёл. Она вышла из переговорной, прошла по коридору мимо комнаты отдыха. Заглянула в щель приоткрытой двери: Макс спал на диване, планшет на груди, лицо бледное, веки двигались — он видел сон. Она не стала будить. Просто постояла секунду, глядя на него, и подумала: «Мы оба ищем пульс. Только он — в резине, а я — в людях, которые перестают чувствовать».

Она пошла в свою лабораторию. Там, за рабочим столом, она откроет базу данных №5, найдёт состав, проверит, что ещё Сай мог добавить. Ей казалось, что ответы лежат не в отчётах, а в тех самых крошечных толчках, которые она только что ощутила. Она коснулась дверной ручки своей лаборатории — металл был холодным, гладким, без пульса. Но она знала, что это лишь вопрос времени.

**Глава 3. Коридор с изгибом**

Макс очнулся оттого, что кто-то коснулся его плеча. Прикосновение было странным — ни тёплым, ни холодным, ни влажным, ни сухим. Просто нажатие. Как если бы к нему приложили образец №5. Он приоткрыл глаза и увидел Сая, склонившегося над диваном в комнате для отдыха. Свет из коридора падал на его лицо, делая тени глубже. Сай не улыбался — смотрел с тем же спокойствием, с каким смотрел на образцы.

— Ты спишь уже четыре часа, — сказал Сай. Голос низкий, ровный, без напряжения. — Я знаю, что ты не высыпаешься, но есть кое-что. Тебе надо на это взглянуть.

Макс сел, потёр лицо. Кожа под пальцами была липкой от пота — он плохо спал, тело не отдыхало. Во рту — привкус кофе и горечи. Язык казался чужим, сухим, будто его посыпали песком. Планшет валялся на полу, разряженный в ноль. Он не помнил, как уснул, — только то, что в такси ему снились лестницы, а потом он здесь, на диване, и больше ничего.

— Что за что? — спросил он хрипло. Горло саднило, слова выходили с трудом.

— Иди за мной, — сказал Сай и вышел. Шаги его были тихими — он ступал на пятки, как человек, привыкший не шуметь.

Макс встал, нашарил очки на тумбочке, нацепил. Стёкла были мутными от пальцев — он протёр их о край рубашки, но толку не было. В комнате темно — жалюзи опущены, свет погашен. Только узкая полоса от приоткрытой двери. Он вышел в коридор — Сай уже ждал у лифта. Спустились на второй подвальный этаж, в мастерскую осязательных проб, куда чужих не пускали, но у Сая был пропуск.

Лифт пах маслом и холодным металлом. Стены его были обшиты матовым пластиком — гладким, без текстуры. Макс провёл пальцем по стене, когда они ехали вниз. Пластик был тёплым от ламп, но безжизненным. Ни пульса.

Мастерская — длинное помещение без окон, белые стены, у стен — чернильные доски. В середине — настоящий коридор в полный рост, метров двадцать, с серыми панелями и сумеречным светом. Свет был странным — не жёлтым и не белым, а каким-то мёртвым, как в больничных моргах. Пол чуть наклонён — Макс заметил по тому, как стопы сами собой правили положение. Он прошёл несколько шагов — левая нога чуть сильнее давила на пятку, правая на носок. Уклон был почти незаметным, но тело уже начало подстраиваться.

Сай подошёл к одному из чернильных досок и включил показчик. На стене побежала запись, снятая глазком, укреплённым на голове человека, идущего по коридору. Глазок на уровне глаз — зритель видел то же, что и тот, кто шёл.

— Смотри, — сказал Сай и нажал «пуск».

На доске — коридор. Серые стены, серый пол, серый потолок. Ни окон, ни указателей, ни дверей. Только бесконечная глубина, уходящая в точку. Макс почувствовал, как у него самого перехватило дыхание — это было похоже на клаустрофобию, только без страха, одно ожидание. Человек шёл обычным шагом — как будто километра полтора в час, судя по ритму. Глазок чуть качался в такт. Слышно было дыхание — ровное, спокойное. Слишком спокойное.

Макс глядел и видел только серость. Секунд десять, двадцать, минута. Коридор не менялся. Стены — гладкие, без стыков, без швов, без шершавости. Пол — тоже. Он попытался представить, какого это — идти по такому коридору. Ни одной зацепки для взгляда. Ни одной точки опоры для мысли. Только редкая дрожь, когда нога ступала на особые участки. Макс понял: это не просто коридор, а пробный путь, где пол разделён на зоны с разной твёрдостью. Он сам чувствовал, как его стопы начинают искать эти зоны, хотя он стоял неподвижно.

— Гляди на моргание, — сказал Сай.

Макс перевёл взгляд на счёт в углу доски. Там — частота морганий. Сначала обычно: шестнадцать—восемнадцать раз в минуту. Через две минуты — десять. Через пять — четыре. Через десять — ноль. Ноль морганий. И так — четырнадцать секунд.

У Макса самого пересохло в глазах. Он моргнул — насильно, с усилием, будто веки стали тяжёлыми. И понял, что его собственное моргание замедлилось — просто оттого, что он смотрел на это.

— Он умер? — спросил он, и голос его сорвался, прозвучал выше обычного.

Сай качнул головой.

— Нет. Он просто позабыл, что он живой. Гляди дальше.

На записи человек продолжал идти. Через четырнадцать секунд моргание возобновилось — сначала редко, потом как обычно. Но что-то переменилось. Шаг стал более ровным, плечи опустились, руки перестали качаться. Человек шёл так, будто тело двигалось само, а мысль была где-то далеко. Макс заметил, как расслабились мышцы его лица — даже на записи, в плохом качестве, это было видно. Он перестал быть собой, стал чем-то текучим.

— Это седьмая доля изгиба, — сказал Сай. — Мы сделали коридор с чуть заметным уклоном вправо — семь долей на тысячу шагов. Глаз не улавливает, а вот устройство равновесия — да. Мозг всё время правит положением тела, тратит на это силы. Через некоторое время он перестаёт посылать приказы на второстепенные дела — например, моргать. Это как беречь заряд в батарейке.

Макс провёл рукой по стене рядом с собой. Она была гладкой, почти скользкой, но он чувствовал — где-то глубоко, под слоем краски, есть едва заметная рябь. Как будто стена дышала, но очень медленно.

— Зачем это? — спросил он. — Для чего делать коридоры, которые отключают моргание?

— Затем, что люди, прошедшие по ним, потом садятся за столы и работают не отвлекаясь. Они не моргают — значит, не думают о том, чтобы переменить взгляд. Их мысль переходит в ровный бег, но без чувств. Это не сон, это состояние орудия.

Макс вспомнил отчёт из торгового ряда в Ливерпуле. Ноль улыбок. Те же числа. Он вдруг понял, что улыбка и моргание — это одно и то же. Спонтанные движения, которые мозг делает без спроса. Если отключить одно, отключится и другое.

— И ты это спроектировал? — спросил он.

— Отчасти, — ответил Сай. — Я искал правильный уклон. Семь долей — лучшее значение. Меньше — не заметно. Больше — люди начинают спотыкаться. Семь — золотая середина между удобством и надзором.

Он переключил на другую запись. Теперь тот же коридор, но другой человек — женщина в белом халате. Она шла быстрее, оглядывалась по сторонам. Её моргание не падало ниже двенадцати.

— Почему у неё нет того же? — спросил Макс.

— Потому что ей сказали про уклон, — ответил Сай. — Мы предупредили перед пробой. Её мысль правила осознанно. А тот парень не знал. Он думал, что идёт по прямому коридору. И его мозг потратил все силы, чтобы удержать равновесие, не ведая, зачем. Это как стоять на невидимой качающейся доске. Под конец мозг говорит: «ладно, сдаюсь, я просто иду, а ты, тело, не моргай, мне не до того».

Макс попытался представить это чувство. Он сам иногда ловил себя — идёшь по длинному конторскому холлу и перестаёшь замечать стены, пол, даже шаги. Но чтобы позабыть моргать — такого не бывало. Он моргнул снова, проверяя себя. Веки были сухими. Он провёл пальцем по глазу — конъюнктива была горячей, как будто он не спал сутки.

— И сколько людей прошли это? — спросил он.

— Сто двадцать. Все — наши, добровольно. У восьми из десяти уклон подействовал, у двух — нет. Мы поняли: у тех, на кого не действует, лучше развито чутьё своего тела — они лучше чувствуют себя. Но таких меньшинство. Большинство — как глина. Их можно лепить через строения.

Сай выключил показчик. В мастерской стало тихо. Только гул вентиляции да чуть слышный шум вычислителей в соседней комнате. Макс заметил, что вентиляция гудит на одной ноте — низкой, убаюкивающей. Он не слышал её раньше, а теперь она заполнила всю комнату.

Макс сел на стул у стены. Стул был пластиковый, холодный, с гладким сиденьем. Он откинулся на спинку и закрыл глаза. Ему было странно — не страшно, скорее пусто. Вся его работа, все эти годы, когда он считал касания, чтоб улучшить убранство, — он был частью этой машины. Машины, которая делала людей менее живыми, чтобы они лучше покупали, работали, не жаловались. Он вдруг понял, что его собственное лицо — то самое, бледное, без улыбки — было результатом такой же обработки. Только без коридора.

— Ты знаешь про DMT? — спросил он вдруг. Голос прозвучал громче, чем он хотел — эхо ударилось о стены.

Сай глянул на него с лёгким удивлением. Бровь приподнялась — едва заметно, но Макс увидел.

— Знаю, — ответил он после паузы. — Эва тебе рассказала?

— Нет. Сам нашёл. В отчётах. Живой цемент, который через восемь месяцев начинает выделять малые дозы. Ты ведь это сделал?

Сай не ответил сразу. Он подошёл к столу, взял пластмассовую линейку и начал гнуть её, проверяя на крепость. Линейка гнулась, не ломаясь. Он смотрел на неё с тем же выражением, с каким смотрел на образцы.

— Сделал, — сказал наконец. — Но я не первый. Этот цемент придумали в две тысячи девятнадцатом для тюрем и богаделен. Строитель по имени Рейнхард Хоффман. Он хотел, чтобы заключённые и умирающие чувствовали покой, даже когда вокруг бетон. Он добавил грибковую присадку, которая вступает в связь с углекислотой и выделяет DMT. Через восемь месяцев стены начинают «говорить». Не звуком — ядом.

— И что стало с Хоффманом? — спросил Макс. Он почувствовал, как в груди сжалось — не страх, а ожидание.

— Он умер через год после первой пробы. По бумагам — от разрыва сердца. По слухам — сам стал стеной. Буквально. Его нашли в одной из камер, где он проводил испытания. Стоял лицом к стене, прижавшись лбом, и не дышал. Вскрытие показало: лёгкие забиты цементной пылью. Не простой — той самой, живой.

Макс представил это: человек стоит у стены, лоб касается бетона, а внутри — грибок, который уже начал дышать вместо него. Он сглотнул. Горло было сухим.

Сай отложил линейку и посмотрел на Макса. Взгляд был ровным, почти сочувственным, но без тепла.

— Ты знаешь, что наш теперешний замысел — подземный город в Сингапуре — будет сложен из этого же вещества? Гуннар подписал уговор с Integra на поставку №5. Того самого, что мы с Эвой делали. Только Гуннар не знает про DMT. Он думает — просто дешёвая отделка.

Макс встал. Ноги были как вата, но голова прояснилась. Он чувствовал, как стены давят со всех сторон — белые, гладкие, без единой трещины. В них не было жизни. Но скоро они начнут дышать.

— Мы должны это остановить, — сказал он. Голос его дрогнул, но он старался держать его ровным.

Сай усмехнулся. Улыбка была кривой — не злой, а скорее грустной, как у человека, который уже всё просчитал.

— Мы? Кто — мы? Ты, я и Эва? Думаешь, мы сможем остановить объединение, которое уже вложило тысячи тысяч в этот замысел? Или думаешь, верховные начальники не знают про DMT? Они знают. Им выгодно, чтобы люди в подземных городах были счастливы без повода. Это покой. Это надзор.

— Но это же отрава, — сказал Макс. Он шагнул к Саю, сократив расстояние до полуметра. Запах от Сая — сладковатый, как от старого дерева, — ударил в нос. — Нельзя развеивать DMT в воздухе и называть это строительством.

— А почему нет? — спросил Сай. Он не отступил. Стоял неподвижно, руки сложены на груди. — Кофеин — отрава, и его разводят в офисных кофеварках. Хмельное — в пивных. Успокоительные — в порошках. Разница только в том, как подаётся. Стены, которые делают тебя счастливым, — это изящнее, чем порошки. Ты даже не чуешь.

Макс глядел на Сая и не узнавал его. Этот человек, всегда казавшийся холодным и трезвым, сейчас говорил с каким-то одержимым спокойствием. Глаза его блестели — не от слёз, от внутреннего света. Будто он видел то, чего другие не видели. Или уже перестал видеть.

— И что ты предлагаешь? — спросил Макс. — Просто сидеть и смотреть, как двадцать тысяч человек становятся куклами?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.