Золотой Рог

— Превелегий, — писарь дёрнул его за рукав, — наши высадились на нижнюю площадку. Лестницы ставят к верхним ярусам. Варанги льют масло через бойницы — трое наших уже горят.

— Значит, будем гореть красиво, — ответил Дандоло и шагнул на трап, переброшенный с борта галеры на каменный уступ башни.

Он пошёл первым — слепой, девяностолетний, с палашом в правой руке и кинжалом в левой. Сапоги ступали по скользким мосткам, перепачканным маслом и кровью, но он не колебался. Внизу — вода, покрытая огненной плёнкой от горящих стрел, и трупы, плавающие в ней. Матросы, увидев, как старый дож идёт в атаку, забыв страх и рассудок, ринулись следом, и волна венецианцев захлестнула первый ярус.

Ирина услышала крики за два квартала до того, как увидела огонь. Она стояла у ворот их дома, пытаясь уговорить соседку-вдову не выносить сундук с приданым на улицу, потому что это только привлечёт мародёров. Но потом раздался тот самый колокольный звон — низкий, долгий, — и она поняла: цепь пала.

Отец послал её к тётке Феодосии, на улицу Месы — та была замужем за друнгарием, начальником дворцовой стражи, и могла знать новости из дворца раньше, чем они дойдут до простых смертных. Ирина не дошла. У колонны Аркадия, где обычно торговали сырными лепёшками и орехами, её остановила толпа — обезумевшая, кричащая, толкающаяся.

— Цепь упала! — орал разносчик, стоя на ступенях церкви, — тот самый, что каждое утро выкрикивал новости о ценах на зерно. — Латиняне высадились в Галате! Варанги бегут! Стрифн мёртв или пьян — не понять, но башня почти взята!

— Врёшь! — крикнула старуха в тёмном платке. — Врёшь, чтобы народ пугать!

— Сам видел! У меня брат служит на башне, он прибежал как ошпаренный! Говорит: наши бегут, а венецианцы входят, и с ними слепой дож в доспехах, ревёт как лев, и никто не может его остановить!

Ирина развернулась и побежала обратно — не к тётке, а к дому, к отцу. Она бежала не от страха — вдруг поняла: отец один, без неё, а если начнётся паника, его задавят в этой толпе, задавят, даже не узнав, кто он. Её ноги несли её сами, и она не чувствовала боли от жёстких сандалий, от камней, от острых щепок.