Швей

Припуск на свободу

Глава 11

Нижний этаж

Идею мастерской Вася высказал по телефону, когда я рассказал, что третий вечер пью в номере.

- Ты всё время говоришь, что тебя никуда не возьмут. А ты уже спрашивал?

- Спросят про судимость.

- Конечно, спросят. Ты ведь сам начнёшь с неё.

Мы поругались. Потом он велел найти помещение, где мне хотелось бы провести восемь часов трезвым, и перезвонить.

Я нашёл его через неделю. Нижний этаж бывшего проектного института, три окна в переулок, отдельный вход с двумя ступенями. Над дверью остался светлый прямоугольный след вывески. Здесь когда-то ремонтировали обувь, потом продавали телефоны. Под обоями проступали номера кабинетов.

Хозяин спросил, что я собираюсь открыть.

- Швейную мастерскую.

- Жена будет работать?

- Я.

Он оглядел мои плечи и не стал скрывать сомнения.

Я вернулся на следующий день с Ириной Лебедевой. Удивился, как легко она согласилась посмотреть договор. Она прочитала его, задала хозяину три вопроса и нашла два пункта, по которым меня можно было выселить без существенных потерь для него.

- Обычный шаблон, - оправдывался он.

- Обычная возможность его исправить, - сказала она.

Выйдя, я спросил, сколько должен.

- За это - по счёту. За другое тоже буду брать. Привыкайте.

Мне понравилось, что она не оказывает милость.

Первую стену я красил сам. Купил слишком светлую краску, потом добавил колер и получил цвет больничного коридора. Стоял с валиком перед пятном и никак не мог решить, смириться или покупать заново.

В помещение заглянул сосед, ремонтировавший телефоны. Молодой, в растянутой футболке, с отвёрткой за ухом. Спросил, когда открываемся. Я сказал, что пока неизвестно.

- Значит, могу помочь. У меня сегодня ни одного клиента.

Он взял второй валик. Работал не лучше меня, но через час мы покрыли стену ровным слоем.

- Ты не боишься, что я денег не дам? - спросил я.

Он пожал плечами:

- Ты же меня не нанимал. Сам пришёл.

Его звали Дима. Он учился в техникуме, после смерти отца остался с младшей сестрой и чинил телефоны, потому что умел, а диплом ещё предстояло получить. Всё это я узнал постепенно. В первый день он просто выбрал вторую стену.

Я предложил оплатить. Он отказался, потом согласился на пиццу. Мы ели на перевёрнутых ящиках. Я боялся спросить про семью: любое чужое благополучие казалось возможностью причинить себе лишнюю боль. Он сам рассказал, что сестра поступает в музыкальную школу и теперь в квартире всё время играет одна гамма.

- Бывает, по столу стучишь, чтоб прекратила, а потом думаешь: пусть играет.

Я молча кивнул.

Через неделю Дима принёс нам первый утюг - свой домашний, временно, пока доставляли профессиональную систему. Я вернул его с очищенной подошвой и длинным новым шнуром: старый искрил у вилки.

- Вот теперь за помощь расплатился, - сказал он.

Я хотел сказать, что всё ещё у него в долгу, но он уже понёс утюг вниз.

Оборудование я выбирал слишком дорогое. Хотел всё сразу: ровные столы, новые машины, хорошее освещение. Казалось, если помещение будет выглядеть богато, никто не заметит, кто им владеет. Спасла меня женщина, пришедшая продавать промышленный оверлок.

Она осмотрела комнату, спросила, где раскройный стол, и усмехнулась, услышав про стеклянную витрину.

- За стеклом работать будете?

- Это для клиентов.

- Клиентам нужен готовый заказ. Остальное они переживут.

Её звали Лида. Она закрывала свой маленький цех после развода: мужу досталась квартира, ей - оборудование с долгом. Лида умела считать ткань в уме и отличать плохую молнию по звуку.

Я предложил ей работу. Она спросила про зарплату, график, оформление. Потом:

- Вы раньше чем занимались?

Я рассказал.

Лида не отвела глаза и не выразила сочувствия.

- На людей здесь не орём, - сказала она. - Даже если очень нужно.

Так у моей мастерской появилось первое правило.

Глава 12

Название

Название мы придумали во время ремонта.

Лида хотела «Точный крой», я - что-нибудь солидное, желательно без прямого указания на иголку. Молодой электрик, сверливший стену, предложил «Бывшие люди». Он ничего обо мне не знал. Просто видел старые стулья, купленные мной по объявлению.

- Швей, - сказал Вася вечером.

- Это разве слово?

- Уже будет.

В цехе так называли человека за машиной, иногда насмешливо. Мне слышались в нём свист ремня и короткое движение ножниц. Мы заказали простые чёрные буквы.

За день до открытия выяснилось, что буква «Ш» отлита чуть темнее остальных. Я был готов отправить назад всю вывеску. Лида стояла в дверях с пыльной тряпкой и спросила, видно ли разницу с противоположной стороны улицы.

Мы перешли дорогу. Разница исчезла. Зато стало хорошо видно, что я оставил у входа мешки со строительным мусором.

- Иди убирай, - сказала она.

Мешки мы выносили вместе. Последний порвался, мелкая штукатурка рассыпалась по ступеням. Прохожие огибали нас, кто-то выразил недовольство. Я снова начал спешить, закашлялся от пыли, выругался на веник, который плохо мёл.

Лида забрала его из моих рук.

- Завтра начнут приносить вещи. У каждой будет своя история и пять причин, почему нужно вчера. Если ты из-за мешка так заводишься, как будем работать?

Я присел на ступень. Было холодно, плитка тянула через джинсы.

- Я просто хочу нормально.

- Тогда придётся долго. Нормально быстро не бывает каждый раз.

Она домела, отнесла мусор. Я сидел и смотрел на чистое место возле двери. Вдруг стало смешно: шесть лет я представлял свободу, и вот она - можно встать и уйти, можно купить новый веник, можно попросить человека остаться. А я трачу её на требование, чтобы маленькая фирма по изготовлению букв не ошиблась в оттенке.

Я встал и предложил Лиде кофе. Она ответила, что лучше купить чайник: каждый день пить навынос мы разоримся.

Мы закрыли мастерскую и пошли в ближайший хозяйственный магазин. По дороге она сказала, что завтра придёт на полчаса раньше. Я не спросил зачем.

В день открытия пришли три человека. Первый спросил, можно ли снять наличные с карты. Вторая хотела подшить шторы. Третий принёс пакет с детскими штанами и долго объяснял, что мальчик у него худой, а вещи покупают навырост.

Вторая неделя принесла первую настоящую жалобу. Женщина забрала платье, примерила дома и вернулась, обвиняя нас в том, что оно стало короче, хотя просила убрать только ширину.

По карточке всё сходилось. Я достал записи, показал мерки, сказал, что длину никто не трогал. Она повторяла одно и то же, всё громче, и я начал отвечать ровным официальным голосом. Тем самым, которым когда-то убеждал людей, что проблема существует исключительно в их голове.

Лида вышла из-за машины, попросила примерить платье здесь. Женщина резко отказалась. Потом согласилась.

Она вышла из примерочной, натягивая подол. Платье было действительно коротким. По подкладке я увидел, что мы не укорачивали ни сантиметра. Причина выяснилась позже: вещь осела выше на талии после изменения объёма, и низ поднялся. Формально я был прав, по результату - нет.

Лида опустилась перед женщиной на колено и наметила мелом возможное решение. Нужно было ослабить часть швов и иначе распределить посадку. Женщина замолчала, устало посмотрела в зеркало.

- Я на юбилей собиралась, - сказала она. - У меня больше нет такого.

Мы закончили к вечеру. Я не взял дополнительную оплату. Хотел сказать, что в порядке исключения, но Лида посмотрела так, что я просто извинился за неудобство.

После закрытия мы внесли в карточку заказа ещё один пункт: контрольная примерка в обуви, с которой вещь будут носить. Я предложил прописать, что клиент предупреждён о возможном изменении визуальной длины. Лида ответила:

- Сначала научимся предупреждать словами.

Она не любила бумагу, прикрывающую невыполненную работу. Я только начинал отличать её от бумаги, которая помогает работу сделать.

Через месяц я уже разбирался в чужих молниях, но всё ещё не знал, из чего платить за аренду.

Лида вела тетрадь заказов. Она не доверяла программе, которую я поставил на компьютер.

- Программа не видит, что женщина плакала, когда сдавала платье, - говорила она. - А я помечу: позвонить осторожно.

Однажды пришёл мужчина с длинным серым пальто. Оно было ему велико на два размера. Мужчина попросил сделать так, чтобы никто не заметил переделки.

Мы сняли мерки. Я увидел на запястье белую полосу от часов и узнал Антона Гринёва.

Он тоже узнал меня, но не показал этого при Лиде.

- Отцовское, - сказал он. - Жалко.

- Сильно придётся менять.

- Делай, как нужно.

Когда он ушёл, я минут десять не мог приступить. Мне казалось, что он пришёл проверить, способен ли я на что-нибудь полезное. Потом я увидел у внутреннего кармана старую записку: «Тоне, не забудь хлеб». И понял, что передо мной просто чужое пальто.

Антон забрал пальто через неделю. Примерил, повернулся к зеркалу.

- Садится, - сказал он. У выхода задержался: - Ты знаешь, что оба мальчика у ёлки выжили?

- Знаю.

Он кивнул и заплатил без скидки. Я смотрел, как он спускается по ступеням, и не чувствовал к нему прежней злости.