Сборник рассказов «Забытые тракты тайги»

Глава 6: Цена рассвета

Игорь четко понял, что если он останется здесь, то окончательно сойдет с ума и станет еще одним иссохшим трупом в этом подземелье. Страх перерос в глухую, яростную панику выживания. Он мгновенно вспомнил слова из дневника: «Окна… не верь окнам…»Но это означало, что окна — единственный путь наружу, если дверь заперта намертво.

Игорь вытащил из кармана рюкзака массивный охотничий нож — единственное оружие, которое у него было с собой. Он резко встал, уперся спиной в крышку люка и со всей силы толкнул ее вверх.

Люк распахнулся. Палец существа с сухим хрустом переломился, и избу огласил дикий, потусторонний, ультразвуковой визг, от которого у Игоря мгновенно заложило уши.

Игорь выскочил в сени. В утреннем полумраке он увидел существо воочию. Оно стояло на четвереньках в дверном проеме комнаты. Длинные, неестественно вытянутые конечности, серая голая кожа, покрытая трупными пятнами, и огромная пасть, усаженная острыми, редкими зубами. Его глаза горели мертвым, желтым фосфорическим светом.

Существо бросилось на него с невероятной скоростью.

Игорь не стал бежать к запертой двери. Он развернулся и прыгнул прямо на стену сеней, где угадывался силуэт маленького, заколоченного окошка. Он выставил вперед рюкзак, защищая лицо, и всем своим весом обрушился на прогнившие доски и старое стекло.

Раздался треск ломающегося дерева и звон бьющегося стекла. Игорь пушечным ядром вылетел наружу, покатился по ледяной, мерзлой траве, обдирая лицо и руки в кровь.

Сзади, из разбитого окна, тут же потянулись длинные серые руки, пытаясь схватить его за лодыжки, но Игорь уже вскочил на ноги. Не оглядываясь, не чувствуя боли от порезов, он бежал вверх по склону, по разбитой колее, прочь от проклятой деревни.

Солнце еще не встало, но небо на востоке начало окрашиваться в нежно-розовый цвет. Фиолетовые таежные сумерки стремительно отступали.

Игорь бежал, пока легкие не начало жечь огнем. Наконец, он выскочил на трассу к своему «УАЗу». Машина стояла на том же самом месте, покрытая тонкой коркой инея. Игорь подбежал к ней, судорожно вытащил ключи из кармана, прыгнул за руль и… замер.

Бензина ведь не было. Генератор был сломан.

В полном отчаянии он повернул ключ в замке зажигания. Стартер тяжело повернулся раз, другой… и вдруг мотор яростно взревел, наполняя салон спасительным шумом и теплом. Стрелка бензобака теперь показывала ровно половину. Навигатор на приборной панели ожил, поймав сеть: «До пункта назначения 98 километров».

Игорь вдавил педаль газа в пол. Машина сорвалась с места, унося его прочь от этого кошмара. Он непрерывно смотрел в зеркало заднего вида, ожидая увидеть погоню.

На дороге никого не было. Но когда «УАЗ» проезжал мимо поворота на вымершую деревню, Игорь на секунду бросил взгляд на лесную опушку.

Там, среди черных елей, стояла тонкая фигура. Она не пыталась его догнать. Она просто стояла и медленно, ритмично махала ему вслед серой костлявой рукой. Хозяин таежного домика не расстроился. Он прекрасно знал, что тайга огромна, а зима будет долгой. И рано или поздно кто-нибудь из уставших городских жителей обязательно снова решит вернуться к своим истокам.

Рассказ четвертый Глава 1: Мёртвая весна

Вечный покой Пихтовника

Дорога кончилась внезапно и бесповоротно примерно за тридцать километров до Верхнего Пихтовника. Дальше сквозь стену леса вела лишь глубокая, разбитая гусеничными тракторами колея, сплошь залитая чёрной, жирной таёжной жижей, в которой по колено тонули бы даже тяжёлые болотные сапоги. Игорь, устало вздохнув, заглушил мотор своего старенького внедорожника. Стало окончательно ясно: эту битву с сибирским бездорожьем железо проиграло, и дальше придётся идти пешком, рассчитывая только на собственные ноги и выносливость.

Он сознательно искал глушь — настоящий, затерянный во времени заповедный край, не тронутый туристами, коммерческой вырубкой и благами современной цивилизации. Игорю, успешному столичному журналисту, до смерти надоели безликие офисные интерьеры, фальшивые улыбки коллег и бесконечный гул мегаполиса. Ему нужен был сильный, аутентичный материал для его новой книги о вымирающих, покинутых деревнях Сибири. И, судя по всему, Верхний Пихтовник полностью оправдывал самые мрачные и смелые ожидания.

Тайга вокруг стояла сплошной, непроницаемой стеной. Столетние, покрытые сизым лишайником ели и могучие лиственницы намертво смыкались своими мохнатыми кронами высоко над головой, почти не пропуская к земле блёклое, холодное весеннее солнце. Воздух здесь казался неестественно тяжёлым, густым, липким. Он оставлял на губах резкий, вяжущий привкус прелой хвои, застоявшейся болотной воды и легкий шлейф чего-то приторно-сладкого, отдающего старым тленом.

Чем дальше Игорь углублялся в лесную чащу, сверяясь со старой советской картой, тем отчётливее его накрывало странное, липкое чувство: этот лес не был неодушевлённым. Напротив, этнографу казалось, что миллионы невидимых, враждебных глаз пристально провожают его из чернильной, непроглядной глубины бора. Ветви деревьев, едва заметно шевелясь в абсолютном безветрии, словно шептали что-то зловещее ему вслед, задевая лямки рюкзака.

К предзакатным сумеркам, когда фиолетовые тени начали стремительно удлиняться, деревня наконец показалась на вершине пологого холма. Открывшаяся картина была по-настоящему жуткой. Из трех десятков бревенчатых изб больше половины уже наполовину ушли в землю. Их тесовые крыши провалились внутрь, обнажая почерневшие стропила, которые напоминали сломанные ребра огромных доисторических животных. В окнах зияла мертвая, глухая темнота. Вокруг не было слышно ни привычного лая дворовых собак, ни мычания коров, ни человеческих шагов. Стояло полное, неестественное безмолвие, в котором даже случайный хруст сухой ветки под подошвой казался настоящим святотатством.

Единственным обитаемым домом на этой мертвой улице оказалась большая, крепкая изба-пятистенок на самом краю поселка, упирающаяся своим покосившимся забором прямо в подступившую вплотную тайгу. Из её закопченной кирпичной трубы струился тонкий, едва заметный сизый дым.

На низкое крыльцо, тихо скрипнув дверью, вышла старуха. Она была настолько сгорбленной и маленькой, что казалась частью самого этого древнего деревянного дома. На голове у нее был повязан старый, выцветший до серости платок, а плечи прикрывала поношенная стёганая безрукавка. Её лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало потрескавшуюся кору старой лиственницы. Глаза, подёрнутые мутной, белёсой пеленой катаракты, смотрели куда-то сквозь Игоря, в пустоту.

— Живой… — глухо проскрипела она вместо приветствия, и её голос прозвучал как треск ломающегося под ногами льда. — Зачем пришёл в Пихтовник, городской? Здесь давно нет жизни для таких, как ты. Возвращался бы, пока след не простыл.

— Здравствуйте, — Игорь постарался улыбнуться как можно дружелюбнее и вежливее, сбрасывая с плеч тяжелую ношу. — Меня зовут Игорь, я писатель. Собираю фольклор, историю исчезающих мест, легенды. Мне сказали в райцентре, что в Пихтовнике еще живут люди.

Глава 2: Чай на горьких травах

Внутри избы пахло сушёными лечебными травами, старым деревом, ладаном и почему-то сырой землей. На бревенчатой стене в красном углу тускло поблескивали старинные иконы, но их святые лики были настолько закопчены свечным нагаром и стёрты временем, что казались просто темными, безликими пятнами. На массивном дубовом столе шумел и исходил паром старый медный самовар.

Марфа медленно, трясущимися руками налила в глубокие глиняные кружки тёмный, почти чёрный горячий отвар. Игорь сделал осторожный глоток и невольно поморщился — вкус у напитка был невыносимо горьким, вяжущим, отдающим болотным мхом и корнями.

— Пей, пей, не кривись, городской, — шамкала старуха, усаживаясь на лавку напротив него. — Это коренья особые, таёжные. Они кровь в жилах греют и страх из души гонят. А страх тебе этой ночью очень понадобится, парень. Ты думаешь, ты в гости к бабке пришёл? Ты в ловушку пришёл, из которой обратного тракта нет.

— Почему вы не уезжаете отсюда, баба Марфа? Ведь тяжело одной в такой глуши, ни аптеки, ни магазина, — спросил Игорь, аккуратно доставая из кармана куртки цифровой диктофон и включая запись.

Старуха мазнула своим слепым, подернутым пеленой взглядом по блестящему корпусу прибора, но ничего не сказала, лишь тяжело вздохнула.

— Куда мне идти, на кого равняться? Я с этой тайгой одной пуповиной намертво связана. Я ведь не просто бабка, я поветунья. Раньше, в прежние-то годы, со всех окружныхпоселков и приисков ко мне девок везли, у кого роды самые тяжёлые были. И не только девок людских… — Марфа как-то странно, зловеще замолчала, уставившись в чисто вымытое окно, за которым стремительно густела чернильная таёжная ночь. — Лес ведь тоже рожает, Игорь. Но рожает он не людей.

Игорь затаил дыхание, боясь спугнуть откровение. Старуха заговорила значительно тише, её голос стал ровным, монотонным, баюкающим, словно она читала древний языческий заговор:

— Мы ведь здесь, люди-то — пришлые. Деревню эту еще при царе-батюшке основали ссыльные да староверы. Думали, хозяевами земли стали. А истинные хозяева — они там, глубоко под корнями сидят. Древние боги, духи леса. У них и имён-то таких нет, какие человеческий язык выговорить может. Местные туземцы, что до нас тут в чумах жили, звали их просто — Те, кто слушает. Они не добрые и не злые. Они как сама тайга: зимой до костей заморозят, летом гнусом да гнилью заедят, если правил не знать и законы их нарушать.

— И какие же это были правила? — Игорь быстро делал карандашные пометки в своем походном блокноте.

— Простые, выверенные веками. Тайга всегда берёт свою дань. За каждое срубленное вековое дерево, за каждого убитого крупного зверя нужно было платить, уважение выказывать. После заката солнца в лес — ни одной ногой. На крики птичьи или звериные, если они вдруг человеческим голосом поют или плачут, никогда не откликаться, мимо идти. А главное — каждую осень, в день осеннего солнцеворота, вся деревня отдавала лесу «долю». Самую тучную корову из стада, лучший сноп первого хлеба… А если год выдавался голодный, засушливый или мор скотину бил — то первенца. Оставляли младенца на старом каменном капище за Черным болотом. И тайга успокаивалась, принимала плату. Деревня после этого сытно жила, богато, беды не знала.

Игорь почувствовал, как по его спине пробежал ощутимый, липкий холодок. Городской разум отказывался принимать услышанное.

— Вы хотите сказать, что здесь, в Сибири, практиковали человеческие жертвоприношения? В двадцатом-то веке? Это же дикость.

— Практиковали, не практиковали… — сердито проворчала Марфа, стукнув ладонью по столу. — Жить все хотели, а тайга шутить не любит. А потом, в тридцатые годы, приехали из города молодые комсомольцы в кожанках. Сказали — бога нет, чертей нет, всё это кулацкие сказки да поповский обман. Поставили большую механическую пилораму прямо у кромки священной рощи. Стали вековые кедры валить на экспорт, план выполнять. Председатель их, молодой парень из партийных, над моими слезными предупреждениями только громко смеялся. Пошёл ночью в лес с наганом, доказать всем хотел, что нет там никого.

Старуха резко замолчала и сделала затяжной глоток из своей кружки.

— И что с ним стало? — не выдержал затянувшейся паузы Игорь, подавшись вперед.

— Пришёл утром назад. Сам пришёл, на своих ногах. Только наган свой где-то бросил. Сел у ворот на завалинку, смотрит в одну точку перед собой и улыбается так глупо, блаженно. А изо рта у него… зеленая хвоя лезет. Живая. На следующий день он себе сам нож в живот воткнул, кишки наружу выпустил — пытался корни, которые в нём проросли и соки пили, достать. А через неделю Они пришли за всеми остальными. За одну-единственную ночь весь Пихтовник опустел. Кто в лес убежал в беспамятстве, кого прямо в постелях нашли — сухих, серых, без единой капли крови, словно их комар гигантский досуха высосал. Меня одну только не тронули. Потому что я заговор особый знала. Я пуповину леса завязывать умею, долю отдавать. Вот и живу тут с тех пор, сторожу их вечный покой. Или они мой…

Глава 3: Стук из-под земли

Марфа уложила Игоря спать в горнице на старой кушетке. Перед тем как закрыть за собой тяжелую дверь и уйти на свою половину дома, она обернулась и очень строго, не мигая, произнесла:

— Запомни, городской. Ночью, что бы ты ни услышал, какие бы голоса ни звали — из этой комнаты не выходи. В окно ни в коем случае не смотри. И не вздумай дверь открывать, если стучать будут. Тайга гостей любит, да только гости из неё живыми не возвращаются.

Игорь закрыл за ней дверь, заперев её на простой деревянный крючок, и глубоко вздохнул. История бабы Марфы была просто отличной — мрачной, атмосферной, как раз для хорошего хоррор-романа или громкого этнографического очерка в столичном журнале. «Конечно, старуха просто сошла с ума от многолетнего одиночества и тишины, — успокаивал себя Игорь, устраиваясь под тяжёлым, пахнущим пылью ватным одеялом. — Придумала себе древних богов, чтобы хоть как-то оправдать в своем сознании смерть деревни от какого-нибудь тифа или голода в те суровые годы».

Он сам не заметил, как под мерный шум далеких деревьев провалился в глубокий сон.

Проснулся Игорь внезапно, словно от сильного, ледяного толчка в область груди. В горнице стоял лютый, пронизывающий до костей холод. Его дыхание вырывалось изо рта густыми, плотными белыми клубами пара. Наручные часы со светящимся циферблатом показывали ровно 03:14.

Сначала в доме царила абсолютная тишина. Но через секунду Игорь услышал звук, от которого его сердце мгновенно пропустило удар, а кровь застыла в венах.

Тук… Тук… Тук…

Звук шел снизу, из глубокого земляного подпола избы. Это не было похоже на возню грызунов, мышей или естественную осадку старых деревянных венцов. Звук был пугающе ритмичным, тяжёлым, утробным, глухим. Словно глубоко в сырой, промёрзшей земле под половицами медленно билось гигантское, чудовищное сердце. Доски пола под кушеткой едва заметно вибрировали в такт этому страшному стуку.

Тук… Тук… Тук…

С каждым новым ударом Игорю становилось всё труднее дышать, словно из комнаты стремительно выкачивали кислород. Воздух в горнице вдруг резко изменился. Полностью исчез приятный запах сушёных трав Марфы. Теперь пахло могильной сыростью, разлагающимися листьями, болотной гнилью и чем-то ещё — приторно-сладким, тяжелым, металлическим. Так пахнет свежая, еще не остывшая кровь.

Внезапно стук снизу прекратился. Наступила мёртвая, звенящая тишина, в которой Игорь слышал лишь стук собственных зубов от холода. И тут же за окном, со стороны черной стены леса, раздался отчетливый, близкий крик:

— Игорь… Сынок… Помоги мне, мне так страшно…

Игорь вздрогнул и резко сел на кушетке, сжимая одеяло. Этот голос за окном принадлежал его родной матери. Той самой, которая умерла три года назад в реанимации городской больницы на его руках. Голос был абсолютно аутентичным, со всеми знакомыми с детства теплыми интонациями, но в нём слышалась какая-то странная, пугающая механическая фальшь. Словно кто-то чужой, не имеющий человеческих голосовых связок, пытался искусственно воспроизвести мертвую речь, с трудом перетирая между собой сухие ветви и камни.

— Игорь… Ну выйди же ко мне… Тут так холодно… Помоги маме… — жалобно звал голос.

Помня жесткое предупреждение старухи, Игорь изо всех сил зажал уши ладонями и зажмурился. Но подсознательное любопытство и нарастающий, непреодолимый ужас оказались сильнее разума. Словно находясь в глубоком гипнотическом трансе, он медленно поднялся с кушетки, на ватных ногах подошел к окну и прильнул лбом к ледяному, покрытому инеем стеклу.

Глава 4: Те, кто под корнями

Полная луна светила неестественно ярко, заливая мертвенно-белым, призрачным светом заросший бурьяном двор и ближний край тайги. И то, что Игорь увидел во дворе, заставило его сознание помутиться, лишив возможности даже издать крик.

Из тёмной, монолитной стены леса бесшумно, один за другим, выходили существа. Их было много, не меньше двух десятков. Они были неестественно, уродливо высокими — под три метра ростом, тонкими и угловатыми, как молодые осины. Их тела, казалось, полностью состояли из причудливого переплетения живых, пульсирующих черных корней, гнилой коры и усохших еловых ветвей, которые непрерывно двигались и извивались, словно голодные змеи. Вместо ступней у этих тварей были цепкие, острые корневища, которые с тихим, отчетливым хрустом вонзались в жухлую весеннюю траву.

Но страшнее и отвратительнее всего были их головы. У существ не было лиц. На длинных, изогнутых деревянных шеях покоились огромные, выбеленные временем и дождями звериные черепа — лосиные с тяжелыми ветвистыми рогами, медвежьи, оскаленные волчьи. И в пустых, глубоких глазницах этих черепов ярким, зловещим светом горели фосфоресцирующие зелёные огоньки.

Они двигались удивительно синхронно, плавно, словно плыли или скользили над землей. И все их звериные черепа были одновременно повернуты к одному-единственному окну избы, за которым в оцепенении стоял Игорь.

Один из лесных монстров — самый высокий, увенчанный массивным лосиным черепом — бесшумно приблизился к самому забору. Из его костяной, неподвижной пасти, не шевеля челюстями, снова раздался тот самый голос:

— Игорь… Почему ты не открываешь своей маме? Мы пришли за своей долей… Отдай то, что причитается лесу…

В этот самый момент в сенях дома с оглушительным треском заскрипели старые половицы. Игорь в диком ужасе отшатнулся от окна, едва не упав, и развернулся лицом к двери комнаты. Шаги приближались к его горнице. Они были тяжёлыми, шаркающими, влажными.

— Баба Марфа?! Это вы? Помогите! — хрипло, срывая связки, позвал он, отчаянно надеясь, что старуха придёт к нему на помощь со своими древними знаниями и заговорами.

Деревянный крючок на двери с мясом вылетел из пазов, и дверь медленно, с протяжным стоном отворилась. На пороге стояла поветунья Марфа. Но это была уже не та немощная, сгорбленная старушка, которая угощала его чаем. Её позвоночник неестественно, со звуком ломающихся костей выпрямился, сделав её выше дверного проема. Серый платок упал с головы на пол, обнажая редкие седые волосы, которые шевелились и переплетались сами по себе, словно живые черви.

Кожа на её лице натянулась с такой страшной силой, что лопнула в нескольких местах, обнажая пожелтевшие кости черепа и сухие, лишенные крови мышцы. Из её слепых глаз больше не смотрела белесая катаракта — теперь из пустых глазниц непрерывным, густым потоком текла маслянистая чёрная жидкость, похожая на дёготь. Она пачкала её стёганую безрукавку и с тихим, шипящим звуком капала на деревянный пол, мгновенно разъедая старые доски как мощная кислота.

— Марфа не может прийти, живой, — произнесла она. Но этот голос больше не принадлежал человеку. Это был оглушительный, давящий на барабанные перепонки хор из тысяч чужих голосов — плачущих детских, кричащих женских, хриплых старческих, безумно переплетённых с шумом бури в кронах деревьев. — Марфа отдала свою долю лесу много лет назад. Теперь пришла твоя очередь, городской писатель. Лес ждал новую кровь.

Старуха-чудовище сделала резкий шаг вперёд, протягивая к нему свои высохшие руки. Её пальцы прямо на глазах Игоря начали стремительно удлиняться, ломаться в суставах и превращаться в острые, сухие деревянные сучья.

Глава 5: Вечный покой Пихтовника

Игорь в панике бросился в самый дальний угол горницы, судорожно хватая перед собой свой брезентовый рюкзак, словно этот кусок ткани мог защитить его от древнего, хтонического ужаса тайги.

— Уходи! Прочь! Не подходи ко мне! — закричал он, срывая голос до хрипа и прижимаясь спиной к бревнам стены.

Тварь, бывшая когда-то Марфой, лишь страшно, неестественно широко оскалилась, обнажая голые, черные десны без зубов.

— Тайга никогда не отпускает то, что само пришло в её сердце, — прошелестел многоголосый хор, заполняя всю комнату. — Древние боги под корнями очень голодны. Ты станешь нашими новыми корнями. Твои мысли станут нашей зеленой листвой. Твоя кровь напоит эту иссохшую землю. Засыпай…

В этот самый момент окно за спиной Игоря с оглушительным, взрывным треском разлетелось на тысячи мелких осколков. В горницу хлынул ледяной, морозный таёжный воздух, принеся с собой невыносимый запах столетней гнили и прелой хвои. В разбитый проём окна, ломая раму, хлынули чёрные, узловатые, покрытые мхом ветви-руки тех существ, что стояли во дворе. Они двигались с невероятной, противоестественной скоростью, словно потревоженные змеи, ищущие свою добычу.

Одна из этих тяжелых деревянных ветвей с мертвой хваткой намертво вцепилась Игорю в лодыжку. Острые, как бритва, шипы коры мгновенно пробили плотную ткань джинсов и глубоко вонзились в живую плоть. Игорь закричал от дикой, неописуемой боли. Он отчетливо, физически почувствовал, как через эти шипы в его кровь стремительно впрыскивается что-то ледяное, густое, парализующее. Нога выше колена мгновенно, за долю секунды полностью онемела и потеряла чувствительность.

Он попытался свободной рукой ухватиться за край массивного дубового стола, но существа снаружи потянули его на себя со страшной, нечеловеческой силой. Стол с грохотом перевернулся, медный самовар отлетел в угол, рассыпая вокруг угли. Игорь упал на живот, тщетно и отчаянно пытаясь царапать ногтями старые деревянные половицы, оставляя на них глубокие борозды.

Марфа-чудовище медленно подошла ближе и наклонилась прямо над его лицом. Из её пустых, черных глазниц вязкий дёготь капал прямо ему на лоб и щеки, обжигая кожу как концентрированная кислота. Она бережно, почти ласково приложила свои сухие, деревянные пальцы к его груди, прямо напротив бьющегося в панике сердца.

— Засыпай, сынок… Не бойся… — нежно, оригинальным теплым голосом его покойной матери прошептала она. — Стань частью нашего вечного леса.

Игорь с ужасом почувствовал, как под его кожей, прямо из рваной раны на онемевшей ноге, начинают стремительно прорастать и ветвиться тонкие, гибкие растительные волокна. Они с тихим шуршанием продвигались вверх по его венам и артериям, стремясь к грудной клетке, к самому сердцу. Полное онемение и могильный холод быстро охватили всё его тело. Первобытный страх перед смертью вдруг исчез, уступая место странному, равнодушному, абсолютному спокойствию и безразличию. Глаза Игоря начала стремительно застилать плотная зелёная, фосфоресцирующая таёжная дымка.

Перед тем как его сознание окончательно угасло и погрузилось во тьму, Игорь бросил последний взгляд на пол горницы, где лежал его цифровой диктофон. Маленький красный огонёк записи всё ещё ровно горел в темноте, бесстрастно фиксируя жуткий хруст ломающихся человеческих костей, шорох растущих под кожей ветвей и довольное, сытое урчание проснувшейся тайги.

Через полгода, ранней осенью, в районный центр Сибири приехал наряд полиции по официальному заявлению родственников бесследно пропавшего столичного писателя. Они довольно быстро нашли его брошенный внедорожник на обочине заброшенного тракта. Пройдя пешком по указанному маршруту до Верхнего Пихтовника, оперативники обнаружили лишь пустые, давно развалившиеся деревянные избы.

Дом бабы Марфы на самом краю деревни стоял с широко распахнутыми дверями и полностью выбитыми окнами. Внутри комнат было абсолютно пусто. Никаких следов человеческого пребывания, борьбы или запекшейся крови обнаружить не удалось. Лишь посреди горницы, прямо сквозь прогнившие, сломанные половицы пола, мощно и красиво прорастал молодой, сильный, идеально ровный зеленый кедр.

Один из молодых полицейских случайно заметил в дальнем углу под толстым слоем пыли и сухих листьев маленький цифровой диктофон. Он поднял его, сдул грязь, удивленно обнаружив, что прибор исправен, и нажал кнопку воспроизведения. Но из динамика

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.