ВелеДариУм. Хрупкий Баланс

Он делает шаг вперёд, вставая между Отрядом и Деревом, как преграда, как стена, которую им придётся ломать, если они решатся идти дальше.

— Держите верёвку, — повторяет он, и в голосе только усталость человека, который слишком часто видел, как добрые порывы становятся смертельными ошибками. — Не делайте ни шага. Доверьтесь мне. Доверьтесь тому, что я знаю про этот Лес.

Но в глазах детей нет покорности. В них — боль, слёзы и ярость от того, что мир устроен так несправедливо. Ярвик сжимает кулаки, будто хочет ударить эту правду, разбить её вдребезги. Веста тихо всхлипывает, но тут же зажимает рот ладонью, будто стыдится даже этого звука. Лира шепчет, почти беззвучно, так, что слышно только ей самой:

— Прости… прости, что я не могу тебя вытащить…

Крик оленёнка снова рвёт тишину. И в этот момент никто не знает, что победит: приказ Таргана, удерживающий Отряд на грани, или порыв детей, готовых шагнуть в опасность, потому что они не могут вынести чужого страдания.

Тишина повисает над ними, звенящая, натянутая, как струна. Решение принято. И от этого напряжение только растёт — тяжёлое, горькое, пропитанное слезами и непониманием, как вообще можно жить в мире, где спасение — это риск погубить всех.

«Третий путь. Всегда есть какой-то третий путь…» - в мысли Таргана вдруг врезается фраза Велемории.

Пусть ты его не видишь и не понимаешь, но он где-то есть.

И не только третий…

Мир не чёрно-белый ни разу…

И кому, как не волшебнику знать это?

Тарган видит заплаканные лица детей. И это дети — которые уже закончили Первый Цикл. Они не малыши, которых можно отвлечь.

Они это запомнят.

И они ему не простят.

И тут какой-то луч заходящего за Лес Солнца, последней надеждой сквозь густые темнеющие кроны отражается в зазубренном лезвии топора «Затишье». Вспышка яркая и беспощадная, от которой Чертокор вдруг замирает.

- Тебе это знакомо? ; - Тарган делает шаг вперёд и заносит топор над головой: - Знаешь, что будет, если я этим приложусь?

От возникшей тишины оглохли даже птицы.

Чертокор ещё мгновение медлит думая. Затем смертоносные корни и ветви начинают ослабевать и втягиваться. Он всё понял. Оленёнок еле-еле дышит, дрожит, выбирается из смертельных объятий. Хромает. Раны кровоточат. Делает несколько шагов к Отряду и падает.

- Рад что мы поняли друг друга…

Тарган кидает к ногам ребят сумку.

- Фляга с Живой Водой, заживляющая мазь, бинты — всё в сумке. Верёвку не отпускать.

Сумка падает к ногам — глухо, будто ставит точку.

— Открывайте. И делайте всё, что нужно. Все, — коротко бросает Тарган, не отводя взгляда от Дерева.

Ладемира щёлкает застёжкой. Веста присаживается рядом с оленёнком, стараясь двигаться так, чтобы не спугнуть. Тенея молча протягивает бинт и баночку с мазью — без суеты, чётко, как учат в ВелеДариУме.

— Прости, — шепчет Веста оленёнку. — Сейчас будет холодно.

Мазь ложится на рану. Оленёнок вздрагивает, выдыхает коротко, жалобно — и замирает, будто прислушиваясь к себе.

Лира стоит позади, одной рукой вцепившись в верёвку, другой расправляя сумку и подавая всё нужное. Светмира просто обнимает оленёнка и из её ладоней будто едва пробивается тёплый исцеляющий свет. Она поднимает глаза и как-то задумчиво смотрит на Таргана.

— Флягу, — тихо говорит Тенея.

Капля Живой Воды касается языка оленёнка. Он моргает — и вдруг глубоко, хрипло втягивает воздух. Этот вдох звучит как победа: в нём тяжесть, и боль, и одновременно — чистая, упрямая жизнь.

Рана будто съёживается, кожа чуть розовеет, а в глазах оленёнка страх перестаёт быть безнадёжным. Он пробует приподняться — неловко, слабо, но сам, без чужой помощи. И замирает, признавая: сил встать пока нет. Но это усталость живого существа, которому дали шанс.

Веста отползает на шаг, садится на землю, не выпуская верёвки.

— Он дышит лучше, — выдыхает она. — Он будет жить.

Ярвик, до этого сжимавший верёвку, чуть расслабляет пальцы и хрипловато бросает:

— Ну вот. А я думал, придётся с этим Деревом драться.

Тенея едва заметно кивает, сворачивая остатки бинта.

Тарган всё это время молчит и смотрит на Древо.

— Не придётся, — говорит он ровно. — У него для этого нет сил.

Отряд сидит кольцом вокруг оленёнка, держась за верёвку и друг за друга. Лес шумит, Чертокор стоит неподвижно, наросты не шевелятся. Только сердце бьётся где-то в горле — быстрое, неровное, настоящее. И только Тарган видит, что теперь Древо, лишённое пищи, сдалось и готово упасть...

Дерево будто съёжилось, наросты поникли, ветви повисли, словно у него не осталось сил даже на угрозу. Но Тарган знает: обессилевший — не значит безопасный.

Он делает шаг вперёд — ровно на столько, чтобы не нарушить границу, но чтобы Древо точно его услышало. Говорит ровно, так, что каждое слово ложится в тишину, как камень в воду:

— У тебя тоже есть выбор, — голос Таргана звучит спокойно, без вызова. — Можешь остаться здесь и копить злость. А можешь пойти с нами к Василисе — но на почтительном расстоянии. Её премудрости хватит на всех.

Тишина. Даже ветер будто притихает, прислушиваясь.

Чертокор не шевелится. Ни ветвей, ни корней. Только тяжёлые наросты чуть подрагивают. Дерево впервые слышит подобное предложение. Странное, непривычное. И в этом дрожании нет ясности — агрессия или согласие?.

Тарган не ждёт ответа. Он и не рассчитывает его получить. Он просто ставит границу и возвращает себе контроль: мы не втягиваем тебя в наш путь, но и ты не станешь нашим препятствием.

— Держим верёвку, — говорит он, поворачиваясь к Отряду. — Возвращаемся на Тропу. Ещё не время расслабляться.

Конец четырнадцатой главы...