Аутсорс в Средневековье

Глава 1

Первое, что я почувствовала, приходя в себя, был запах.

Если бы меня спросили, чем пахнет моё идеальное утро, я бы сказала: свежесваренным кофе, лёгким бризом из открытого окна и едва уловимыми нотками дорогого парфюма. Но то, что ударило в нос сейчас, ничем его не напоминало. Густой, вязкий, тошнотворный коктейль из прогорклого машинного масла, жжёной резины, сырого металла и, кажется… немытого человеческого тела?

Я попыталась поморщиться, но лицо не послушалось. Голова отозвалась такой пронзительной болью, будто в череп забили железнодорожный костыль. Я тихо застонала и попробовала перевернуться на другой бок, но тело оказалось на удивление тяжёлым, неповоротливым и до неприличия коротким.

— Так, стоп, — прохрипела я. Голос из горла звучал совсем не так, как мой привычный контральто с лёгкой хрипотцой после вчерашнего корпоратива. Это был писклявый, тонкий и до ужаса юный сопрано.

Я с трудом разлепила глаза. Надо мной был не белый натяжной потолок моей студии в Москва-Сити, а низкое закопчённое деревянное перекрытие, с которого свисала паутина толщиной с мизинец. Стены из грубого камня, местами оштукатуренные, но при этом штукатурка отваливалась крупными унылыми кусками.

— Где я? — прошептала я, пытаясь сесть.

Мои руки скользнули по одеялу. Шерстяное, колючее, как тёрка для сыра, и пахнет овцой, которая, судя по всему, умерла в муках. Я посмотрела на свои руки. Это были не мои руки! У меня — ухоженные, с коротким маникюром и лёгкой мозолью на среднем пальце от вечного таскания кофейных стаканчиков. Эти же были тонкими, бледными, с обломанными ногтями и мозолями на ладонях — такие бывают у тех, кто не знает, что такое крем для рук, зато отлично знает, что такое тяжёлый физический труд.

Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Я резко сбросила с себя вонючее одеяло и, игнорируя боль в голове, сползла на холодный каменный пол. В углу комнаты, рядом с кривым деревянным стулом, стоял таз с водой, а над ним висело что-то отдалённо напоминающее зеркало. Точнее, просто кусок отполированного до блеска железа.

Я подползла к нему, держась за стену, и заглянула внутрь.

Из железа на меня смотрела не я.

Вместо моих двадцати четырёх лет, вместо моей любимой асимметричной стрижки и лёгкой веснушки на левой щеке, которую я так удачно скрывала тональником, на меня смотрела девочка лет семнадцати. Ну, или очень молодая женщина. Рыжие неухоженные волосы торчали во все стороны, как одуванчик после урагана. Лицо усыпано россыпью бледных веснушек, нос слегка припух, а на подбородке красовался свежий синяк.

— Что за... — выдохнула я, и девочка в железе беззвучно повторила это, открыв рот.

В эту секунду в голову хлынули чужие воспоминания. Короткие, обрывочные, как кадры из плохого немого кино.

Меня зовут Грета. Мне восемнадцать. Я служанка. Я ужасно неуклюжая. Вчера я уронила таз с грязной водой на ногу помощнику кузнеца, за что и получила этот синяк. Мой хозяин — герр Йоханесс. Он изобретатель. Он сумасшедший. Он постоянно орет.

Я моргнула, пытаясь переварить этот поток информации. Попаданка? Серьезно? Я что, в дешевом романтическом фэнтези? Где моя академия магии? Где мой прекрасный принц на белом коне? И почему, черт возьми, я в теле неуклюжей служанки, а не хотя бы в теле прекрасной фейри? Или, на худой конец, в теле какой-нибудь принцессы-нетакуси?

Но самые ужасные воспоминания были впереди. Грета боялась своего хозяина до дрожи в коленках. Герр Йоханесс был должен денег всем подряд, спал по два часа в сутки и питался только черным хлебом и дешевым вином. А еще он держал в доме странный механизм, который Грета считала дьявольским изобретением.

Я тяжело вздохнула, опираясь лбом о холодное железо. Ладно. Давай по порядку. Во-первых, я жива. Во-вторых, я в теле юной девы, что означает, что мне не нужно платить ипотеку. В-третьих...

Мой нос снова уловил запах. Олифа. Сажа. Железо.

Я закрыла глаза, и передо мной пронеслась прошлая жизнь. Я, Анна, работала в крупной типографии «ПринтМастер» старшим технологом. И ненавидела эту работу. Ненавидела запах типографской краски, который въедался в кожу, волосы и одежду так, что никакой дорогой парфюм не перебивал. Ненавидела бесконечную суету, крики начальства о дедлайнах, поломки офсетных машин в три часа ночи и необходимость объяснять клиентам, почему их визитки нельзя напечатать на золотой фольге за пять минут. Полгода назад я уволилась, чтобы стать фрилансером-консультантом, пить смузи и наслаждаться тишиной.

И вот ирония: едва я избавилась от запаха краски в одной реальности, как меня забросило в другую, где этот запах был не фоном, а самой сутью существования.

— Отлично, — прошептала я отражению. — Просто великолепно. Добро пожаловать в ад, Анна. Тут даже отдела кадров нет, чтобы написать жалобу на условия труда.

Дверь в каморку с грохотом распахнулась и ударилась о стену. На пороге возник мальчишка лет двенадцати, весь черный от сажи.

— Грета! — пискнул он. — Ты опять дрыхнешь?! Герр Иоганн требует завтрак! И чтобы кофе был горячим, а не твоя бурда! Если ты его снова взбесишь, он велит мне отрубить тебе уши!

Мальчишка развернулся и исчез за дверью. Я тяжело вздохнула и поднялась с пола, отряхивая колени.

— Так, Грета, — сказала я вслух. — Давай посмотрим, какие у нас вводные данные.

Я быстро нашла в сундуке одежду. Грубое льняное платье, передник, который, судя по всему, не стирался со времен коронации Карла Великого, и чепец, который я тут же решила не надевать, чтобы не выглядеть как средневековая монашка-неудачница. Волосы я кое-как заплела в тугую косу, чтобы не лезли в глаза, и умылась ледяной водой из таза.

Взяв с подноса кусок черного хлеба, кусок сыра и кувшин с чем-то, отдаленно напоминающим кофе (но на деле оказавшимся отваром из цикория и желудей), я направилась к двери.

Спускаясь по узкой, скрипучей лестнице, я прислушивалась. Снизу доносился такой грохот, скрежет и отборная ругань, что казалось, будто там куют мечи для армии орков. Или, что было вероятнее, просто работал тот самый «дьявольский механизм» из воспоминаний Греты.

Я толкнула тяжелую дубовую дверь и вошла в основное помещение. И застыла.

Это был не цех, а склад, который только что взорвался, судя по-всему. Повсюду валялись стопки грубой, неровной бумаги. В углах громоздились бочки с подозрительными жидкостями, мешки с порошками и связки инструментов, о назначении которых я могла только догадываться.

Но в центре комнаты, занимая половину помещения, стояло ОНО.

Я подошла ближе, стараясь не обращать внимания на окрики рабочих, и внимательно осмотрела конструкцию. Грета считала это винным прессом. Но я-то знала, что вижу на самом деле.

Это был печатный станок.

Мой внутренний технолог мгновенно включился на полную. Я с ходу считала конструкцию: массивная деревянная рама, горизонтальный пресс, плита для бумаги. Но главное — система подвижных литер или, иначе говоря, наборный шрифт.

Я подошла к столу, заваленному мелкими свинцовыми буквами. Отлиты аккуратно, хоть и грубовато по современным меркам. Шрифт — классическая готическая текстура. Та самая «черная готика».

Я взяла одну букву в руку. Холодный, тяжелый свинец. Идеальная высота шрифта. Гутенберг, черт возьми, действительно сделал это.

— Эй! Ты! Нечестивая девка! — раздался громоподобный голос. — Ты чего тут крутишься? Ты мне весь набор рассыплешь!

Я обернулась. Ко мне стремительно приближался мужчина лет сорока пяти. Высокий, тощий, с впалыми щеками и лихорадочным блеском в глазах. Волосы торчали в разные стороны, а камзол был расписан пятнами от чернил, масла и, возможно, засохшей крови.

Но мое внимание приковал его левый глаз. Он не просто подергивался. Он выделывал такие сложные пируэты, что я невольно гадала: не шифрует ли он что-то азбукой Морзе?

— Герр Иоганн! — пискнула я, инстинктивно вжимая голову в плечи и прижимая поднос к груди. Тело Греты само знало, как реагировать на этого человека.

— Грета! — прорычал он. Иоганн Гутенберг. Собственной персоной. Тот самый изобретатель, который сейчас выглядел так, словно его только что выгнали из психиатрической лечебницы. — Где мой завтрак?! И чего ты уставилась на литеры? Решила их сожрать?!

— Н-нет, герр Иоганн, — заикаясь, ответила я, стараясь держаться как можно незаметнее. — Я принесла вам завтрак. Хлеб и... напиток.

Гутенберг вырвал у меня поднос. Я пошатнулась, но устояла.

Он оторвал кусок хлеба, глотнул из кружки и тут же сплюнул.

— Это не кофе! — рявкнул он. — Это помои! Петер! — он метнулся к мальчишке. — Я велел сварить нормальный напиток! Ты что, хочешь, чтобы я отравился и мастерская осталась без мастера?!

Петер вжал голову в плечи и попятился к дверям.

Гутенберг провел рукой по лицу, оставляя на щеке черный след от сажи. Его левый глаз задергался в бешеном ритме.

— Уйди, — сказал он тихо. Так тихо, что мне стало жутко. — И не смей подходить к столу. Если ты еще раз что-нибудь уронишь, я отдам тебя палачу. Пусть он научит тебя аккуратности.

Я кивнула и попятилась к двери. И тут сработали рефлексы Греты. Я споткнулась о выступающий камень. Руки взметнулись, но удержать равновесие не вышло. Я рухнула всем весом прямо на стол с готовым набором.

Раздался мерзкий скрежет и звон. Свинец посыпался на каменный пол, буквы перемешались в бесполезную кучу.

В мастерской повисла тишина. Рабочие застыли. Петер, который успел юркнуть под стол, медленно высунул нос и побледнел.

Я медленно подняла голову. Гутенберг смотрел на меня. Теперь в бешеном ритме дергались уже оба глаза.

— Ты... — прошептал он. Голос дрожал. — Ты... рассыпала... набор...

— Я... я могу помочь собрать... — начала я. В ответ Гутенберг издал какой-то нечленораздельный, утробный вой.

— Собрать?! — завопил он, хватаясь за голову. — Это три тысячи букв! Два дня работы! Завтра придет епископ, ему нужны индульгенции, а у меня нет набора! Мы разорены! Мы пропали!

Он сполз по стене, сел на пол и закрыл лицо руками.

Я смотрела на этого великого человека, который сидел на полу и ныл из-за рассыпанных букв. Как кризис-менеджер, я просто не могла смотреть на это бездействие.

— Герр Иоганн, — сказала я, удивляясь своему спокойствию. — Это всего лишь набор. Мы можем набрать его заново.

Гутенберг поднял на меня взгляд, полный отчаяния.

— Мы?! — он издал короткий, истеричный смешок. — Ты? Служанка? Ты хоть знаешь, сколько времени уходит на то, чтобы найти нужную букву в кассе? Мои мастера устали! У них болят глаза! Мы не успеем!

Я посмотрела на рассыпанный свинец. Потом на кассы. Потом на станок.

В голове всплыло воспоминание из прошлой жизни: срочные заказы, когда зависала программа, и мы набирали макеты для тиснения вручную, на ощупь. Я знала эту гарнитуру. Помнила каждую засечку, каждый вес буквы.

— Дайте мне час, — сказала я.

Гутенберг замер. Его глаз перестал дергаться.

— Что?

— Дайте мне час, — повторила я. Азарт, которого не было со времен увольнения, приятно кольнул под ребрами. — Я наберу текст заново. Быстрее, чем Ваши мастера.

Рабочие переглянулись. Петер хихикнул. Гутенберг смотрел на меня, как на умалишенную.

— Ты сошла с ума, девка, — прошептал он.

— Может быть, — я ухмыльнулась. — Но у вас нет выбора. Дайте мне час. Не получится — отдавайте палачу.

Гутенберг долго смотрел на меня. Потом медленно встал, отряхнул камзол и ткнул пальцем в стол.

— Час, — прорычал он. — Ровно час. Если к тому времени на станке не будет формы, я лично скормлю тебя крысам.

Я кивнула и подошла к столу. Руки дрожали, но в голове уже выстраивался четкий план.

Понятия не имела, как надолго тут застряну и как буду жить без душа и нормального кофе. Но одно знала точно: если мне суждено работать в типографии, я покажу этим мужикам, что такое настоящий тайм-менеджмент.

Я взяла в руки первую литеру. Холодный, тяжелый свинец.

Ну что ж, Анна. Добро пожаловать в Средневековье. Твой первый дедлайн пошел.

Глава 2

Я уселась за узкий, весь в чернильных пятнах верстак. Воздух в мастерской стоял тяжелый: льняное масло, сажа, расплавленный свинец и кислый пот мужиков, которые теперь стояли за спиной и смотрели в затылок.

Передо мной лежала касса. Деревянный ящик с ячейками, где в зеркальном отражении теснились свинцовые литеры. Рядом — наборная верстка, узкий металлический лоток, и линейка для фиксации строк.

Я посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные пальцы Греты дрожали. Девчонка никогда не держала ничего тяжелее чугунной сковороды. Но мои руки — руки Анны, технолога с пятилетним стажем — помнили всё. Мозг мог забыть имя генерального директора, но пальцы никогда не забудут, как на ощупь отличить строчную «п» от «т».

— Ну что, девка, — раздался за спиной низкий бас. — Глаза таращишь? Может, сначала помолишься святому Флориану, покровителю всех дураков?

Я обернулась. Местный «тимлид». Звали его Ганс. Детина под два метра, с руками-лопатами и лицом, будто его били мешком с картошкой. На нем висел кожаный фартук, намертво склеенный засохшей краской. Рядом переминался тощий парень лет двадцати — Клаус. Судя по памяти Греты, он был подмастерьем, главным сплетником и воришкой яблок из соседского сада.

— Я не молюсь, Ганс, — спокойно ответила я, разворачиваясь обратно к кассе. — Я анализирую вводные данные и выстраиваю алгоритм. Если вы не против, я бы начала. У нас, напоминаю, горит дедлайн.

Ганс моргнул. Его нижняя челюсть медленно поползла вниз.

— Дед... чего? — Ганс тупо уставился на Клауса. — Она что, колдует? В нее бес вселился?

— Это значит «срок», — вздохнула я, беря в руки верстаток. — Хотя, судя по вашим лицам, «тайм-менеджмент» для вас тоже пустой звук. Ладно, онбординг отменяется. Просто смотрите.

Я взяла первую литеру. Холодный, тяжелый свинец. Пальцы нащупали зеркальную букву, мозг мгновенно развернул ее в голове. Щелк. Встала в верстатку. Щелк. Вторая. Щелк. Третья.

Сначала пальцы Греты не слушались: норовили уронить мелочь, соскальзывали с гладкого металла. Но я заставила их работать. Вспомнила бессонные ночи в «ПринтМастере», когда падала серверная верстка, и мы собирали макеты для VIP-клиентов вручную, на коленке, в подвале. Тогда я набирала текст на автомате, не глядя на кассу.

P-q-u-e-r-e... Ритм затягивал. Монотонно, грязно, с запахом свинца — и до странного приятно. Щелк-щелк-щелк.

— Она... она набирает вслепую, — прошептал Клаус. — Ганс, она даже не смотрит в кассу! Она в стену глядит!

— Тихо вы там, — огрызнулась я, не сбавляя темпа. — Вы мне когнитивный ресурс шумом загрязняете.

Я летела по тексту. Готическая текстура. Рубленая, с четкими засечками. Каждая буква имела свой вес, свой характер. Я чувствовала разницу между жирной «М» и хрупкой «i». Это было то самое чувство, когда ты просто делаешь свою работу, и делаешь ее чертовски хорошо.

Через двадцать минут первая строка была готова. Я зажала ее в верстке, чтобы не рассыпалась, и отложила в сторону.

— Ганс, — сказала я, не оборачиваясь. — Подвинься, дай мне шмуцроль.

— К чему?! — фыркнул он.

— К краске. Мне нужно проверить, как ляжет оттиск. Чтобы не набирать весь текст, если у вас тут кернинг хромает и буквы пляшут.

Ганс фыркнул, но отошел. Я быстро взяла шмухлевку — кожаный тампон на деревянной ручке — и густо, равномерно нанесла черную краску на форму. Приложила влажный лист бумаги... и тут поняла, что упустила одну деталь.

Я знала теорию. Я видела конструкцию. Но я не знала калибровки этого конкретного деревянного монстра.

— Петер! — крикнула я. — Иди сюда! Мне нужно, чтобы ты опустил плиту. Только аккуратно, без фанатизма, давление должно быть равномерным!

Мальчишка подскочил, испуганно косясь на Ганса. Тот кивнул. Петер ухватился за рычаг и навалился всем весом. Пресс жалобно заскрипел и опустился. Я аккуратно сняла лист.

Оттиск был ужасен. Буквы поплыли, краска размазалась, а между строк зияли грязные пробелы.

— Ну вот, — ухмыльнулся Клаус. — Служанка набрала кривой текст. Теперь мы точно попадем в ад.

Я нахмурилась, разглядывая лист. Набор был ровный, но на оттиске буквы плясали. Виноваты реглетки — деревянные планки для межстрочных интервалов. Кто-то подсунул старые, покоробленные от сырости.

— Так, стоп, — сказала я, выпрямляясь и хрустнув спиной. — Парни, собираемся.

Рабочие нехотя подошли. Ганс скрестил руки на груди, Клаус ухмылялся, Петер прятался за спину гиганта.

— Что еще, девка? — буркнул Ганс. — Хозяин скоро вернется, а у тебя только одна строка.

— Во-первых, у меня готово три строки, просто вы их не видите из-за своих густых бровей, — парировала я. — А, во-вторых, у нас летучка. Пятиминутка планирования.

Тишина. Рабочие смотрели на меня так, словно я только что предложила им станцевать менуэт на столе.

— Пяти... минутка? — переспросил Клаус. — Это сколько молитв читать?

— Нет, Клаус, это не молитвы. Это стендап. Короткая встреча, чтобы синхронизировать команду, — я начала расхаживать перед ними, размахивая руками, как на настоящем корпоративном митинге. — Итак, смотрим на нашу воронку. Узкое горлышко на этапе подготовки бумаги: она слишком сухая и не впитывает краску. Ганс, ты отвечаешь за увлажнение?

— Я отвечаю за то, чтобы ты не совала нос не в свое дело! — рявкнул Ганс, багровея.

— Отлично, вижу, что коммуникация хромает и обратная связь не работает, — невозмутимо продолжила я, игнорируя его крик. — Дальше. Этап набора. Вы тратите по двадцать минут на поиск буквы, потому что касса не эргономична. «Е», «н», «о» лежат в дальнем углу! Это же саботаж собственных KPI!

— Каких еще... кэ-пэ-и? — Ганс шагнул ко мне, нависая всей своей двухметровой тушей. От него разило кислым пивом и луком. — Слушай сюда, нечесаная крыса. Ты тут не указ. Ты — служанка. Твое место у очага. Не у кассы. Ты болтаешь ересь, которую не поймут даже монахи.

— Ганс, я пытаюсь оптимизировать наши процессы, — терпеливо объяснила я, глядя ему прямо в глаза. — Если внедрим систему 5S, выработка вырастет на тридцать процентов. Вам не придется тратить время на поиск инструмента...

— Пять эс?! — взревел Ганс. — Ты что, демонов вызываешь?! Пять демонов?!

Ганс схватил со стола первое, что подвернулось под руку — тяжелую дубовую буквицу «А». В те времена огромные заглавные буквы резали из дерева, чтобы не тупить свинцовые литеры, но сейчас это был просто увесистый снаряд.

— Да пошла ты к черту со своими демонами! — рявкнул он и швырнул дубовую «А» мне в лоб.

Увернуться я не успела — тело Греты реагировало слишком медленно. Удар пришелся прямо в цель. Мир мгновенно поплыл, в ушах зазвенело, а из носа брызнула кровь. Я покачнулась, вцепившись в край верстака, и с размаху ударилась коленом о тумбу.

— Ганс, ты ее убил! — взвизгнул Клаус. — Хозяин нас всех вздернет!

— Пусть попробует! — огрызнулся Ганс, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Сама напросилась! Нечего тут ересь нести и демонов призывать!

Я медленно выпрямилась. Голова гудела. Лоб, судя по ощущениям, уже начал украшаться шикарным синяком в пару к подбородку Греты. Провела пальцами по коже. Крови нет. Только шишка.

Глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. В прошлой жизни начальник цеха однажды швырнул в меня степлер за идею с экологичными чернилами. Я тогда не растерялась. Не растеряюсь и сейчас.

Наклонилась и подняла с пола деревянную букву «А». Килограммовая дубина. Посмотрела на нее, потом на Ганса.

— Ганс, — сказала я. Тихо. Но так, что в цехе повисла тишина. — Это грубое нарушение техники безопасности. Статья двести сорок пять Трудового Кодекса... то есть, цеховых правил. За физическое насилие над коллегой в рабочее время полагается выговор и лишение премии.

Ганс вытаращил глаза.

— Ты... жива? — прошептал он.

— В отличной форме, спасибо. Но давайте вернемся к таймингу. — Я шагнула к нему. Ганс, к моему удивлению, отступил. Видимо, мой спокойный тон после удара дубиной по башке напугал его сильнее, чем любые крики. — У нас осталось сорок минут. Если не начнете помогать, мы не успеем. А тогда герр Иоганн увидит разгром вместо готового набора. И знаете, кого он скормит крысам в первую очередь? Того, кто бросал в меня мебель.

Ганс сглотнул.

— Чего ты хочешь, ведьма? — буркнул он, опуская глаза.

— Ровные реглетки. Все. И чтобы Петер начал увлажнять бумагу над паром, а не мочить ее в корыте, как раньше. И еще... — я поморщилась, потирая лоб. — Если кто-то еще решит кинуть в меня мебель, я лично оформлю ему такой выговор, что он до конца жизни будет чистить монастырские нужники. Ясно?

— Ясно, — пробормотал Ганс. — Петер! Бегом за реглетками! И тащи котел!

Рабочие засуетились. Впервые за все время они слушались беспрекословно. Видимо, то, что я выжила после удара дубиной по башке и оперировала страшными словами вроде «статья 245», их слегка напугало.

Я снова уселась за верстак. Голова раскалывалась, но адреналин глушил боль. Взяла в руки верстатку. Щелк-щелк-щелк.

Я работала на автомате. Ганс больше не лез с расспросами. Он молча подавал готовые строки, Клаус резал реглетки, а Петер, пыхтя, таскал листы над котлом, делая их мягкими и податливыми.

В мастерской было тихо, как в офисе после сдачи проекта. Только вместо гудения кулеров — стук свинца и скрип пресса.

За десять минут до конца часа я вставила последнюю литеру. Затянула клинья в верстке, проверила, нет ли «фонарей» — случайных пробелов, и кивнула.

— Готово, — сказала я, убирая руки. — Можно запускать.

Ганс подошел, навис над версткой. Его огромные пальцы осторожно скользнули по свинцу. Он хмыкнул.

— Ровно, — буркнул он неохотно. — Буква к букве. Интервалы выдержаны. Даже старые мастера так не могли.

— Это потому что они не знают, что такое слепой метод набора, — зевнула я. Адреналин отхлынул, и тело Греты мгновенно потребовало расплаты. Руки задрожали, в висках застучало.

Дверь в мастерскую распахнулась. На пороге стоял Иоганн Гутенберг.

— Время вышло! — рявкнул он. — Где набор?! Где индульгенции?! Если там нет формы, я...

Он осекся.

В цеху повисла тишина. Петер застыл с котлом в руках, пар обжигал ему уши. Ганс молча ткнул пальцем в верстак.

Гутенберг медленно подошел к столу. Достал из кармана крошечную самодельную лупу, наклонился и начал придирчиво разглядывать каждую букву, каждый интервал.

Клаус стоял рядом, не смея даже вытереть каплю пота, повисшую на кончике носа.

Прошло минут пять. Гутенберг медленно выпрямился. Перевел взгляд с набора на Ганса, потом на меня. Его левый глаз наконец перестал дергаться.

— Кто... — голос его дрогнул. — Кто это набрал?

Ганс кашлянул, упрямо глядя в пол.

— Это Грета, герр Иоганн.

Гутенберг медленно повернулся ко мне. Я сидела на табурете, прижимая руку к набухающей шишке на лбу.

— Грета? — переспросил он, словно ослышался. — Служанка Грета? Та самая, что на прошлой неделе вылила чернила в суп?

— Та самая, — кивнула я. — Но, герр Иоганн, это был не саботаж. Это несчастный случай на производстве из-за отсутствия маркировки емкостей. Если мы внедрим цветовую кодировку...

— Молчи! — перебил он. Злости в голосе не было. Только дикое, ошеломленное изумление. — Ты... ты сделала это за сорок минут?

— Сорок две, если быть точной, — поправила я. — И это с учетом онбординга команды и экспресс-тимбилдинга...

— Какой еще тим... неважно. — Гутенберг провел рукой по лицу, оставляя на щеке чернильный след. — Ты набрала текст. Идеально. Без единой ошибки. Как? Ты что, ведьма? Продала душу дьяволу?

— Нет, герр Иоганн. Я просто бывший... то есть, я просто очень старалась. — Я встала, чувствуя, как пол предательски качнулся. — Если вы не против, я пойду приложу лед. А то у нас тут, видимо, принята практика корпоративного буллинга, а я не хочу оформлять производственную травму в первый же день.