Бумеранг

Кот Шрёдингера остаётся и живым, и мёртвым, пока никто не открыл ящик. Клад под этой яблоней, я думаю, ведёт себя так же.

Я знаю одну вещь, которую долго не решался сказать вслух: под этой яблоней — клад.

Или нет.

Я не копал. Я не звал археологов. Я даже не приносил сюда прибор, который сегодня легко может ответить за меня. И, кажется, это единственный осмысленный поступок, который я совершил за последние десять лет своей деловой жизни.

Это утро в апреле. Цветы ещё не раскрылись, только бугорки на ветвях, тугие, как сжатые губы. Земля под яблоней пахнет так, как пахнет земля после долгой зимы, — не травой и не сыростью, а как будто тем, что вот-вот произойдёт. Я прихожу сюда каждое утро уже три года.

Я сижу на старой деревянной скамье, которую сам сколотил два лета назад. Доски за это время отполировались — день за днём, моими же брюками. Бедро в мои годы затекает быстрее, чем я успеваю это заметить.

Раньше я думал, что прихожу думать. Потом — что прихожу не думать. Сейчас я понимаю, что прихожу слушать. Дерево, как выясняется, отвечает не на вопросы; оно отвечает на то, как ты их задаёшь.

⁂

В этом доме никто не знает про клад, кроме меня.

Я и сам не уверен, что знаю. Я знаю только, что это возможно. У этой земли длинная история. На месте моего сада когда-то стояло поселение, существенно более древнее, чем нам обычно кажется. Через эти склоны проходил один из рукавов того, что европейцы потом назовут Шёлковым путём. По этой долине шли караваны, и у караванов, как известно, случались неприятности. Слова, которые мы сегодня произносим как «налоговая ставка» или «страховой риск», на этой земле в десятом веке произносились как «клинок».

Так что — да. Под этой яблоней может быть нечто, оставленное здесь тысячу лет назад человеком, у которого в тот вечер не нашлось другого решения. Может быть. Я не знаю.

И мне странным образом важнее, что я не знаю, чем то, что там действительно лежит.

У ствола, среди корней, лежат прошлогодние листья. Несколько уцелели даже под снегом; в апреле они темнее, чем земля под ними. Я почему-то помню их по одному.

⁂

Двести лет назад нам сказали, что прошлое закрыто.

Это была самая красивая мысль Просвещения — и самая разрушительная. Вы помните демона Лапласа из первой главы: если бы существовал ум, который знает положение каждой частицы во Вселенной и силу, действующую на неё, для такого ума не было бы разницы между прошлым и будущим. И то и другое читалось бы, как открытая книга.

Это была мечта о машине, которая знает всё. И, как во всякой мечте о всемогуществе, в ней пряталась маленькая, не очень очевидная, смертельная цена. Если будущее вычислено заранее, то ничего из того, что я сделаю сегодня, не имело значения уже до моего рождения. Если прошлое запечатано, то ничего из того, что было, никогда уже не сможет открыться по-другому. Между этими двумя стенами — закрытым прошлым и предписанным будущим — оставалось узкое пространство, в которое наука и поместила то, что осталось от человека: тонкую плёнку «иллюзии свободы».

Больше века лучшие умы Европы пытались жить так. У них почти получилось.

⁂

Помешала им одна частица. Электрон.

Вы помните и Гельголанд: в 1927 году Гейзенберг показал, что нельзя одновременно и сколь угодно точно знать, где электрон находится и как движется, — и дело не в приборах.

Это означало, что демон Лапласа никогда не сможет существовать. Если в самой природе есть величины, которые не определены до момента измерения, — никакое всеведение не способно прочитать всю книгу заранее.

Это была первая трещина. Через неё начала возвращаться возможность того, что человек снова что-то решает.

⁂

Кота Шрёдингера вы уже знаете из предыдущей главы — он показал, что неопределённость не остаётся в мире электронов, а способна, по крайней мере на бумаге, протиснуться и до животного в коробке. Ничего страшного, говорили тогда: коты живут вне квантовой шкалы, до них всё это не дотягивается. Во многом это правда и сейчас: суперпозицию удалось увидеть у всё более крупных молекул, но до кота физике по-прежнему очень далеко.

⁂

Вторая трещина оказалась глубже.

В 1978 году Джон Уилер — тот самый научный руководитель Эверетта — придумал странный мысленный эксперимент. Уилер работал с Нильсом Бором и был учителем Ричарда Фейнмана; он был из тех людей, которые задают вопросы вслух раньше, чем позволяют себе ответы.

Его вопрос был такой. Возьмём фотон — частицу света. Запустим его в установку, где у него есть два пути. В конце стоит измерительная схема, которую можно собрать двумя способами. Одна покажет, каким путём прошёл фотон, — то есть спросит его как частицу. Другая сведёт оба пути вместе и покажет интерференцию — то есть спросит его как волну. Какую схему включить, мы решаем уже после того, как фотон прошёл развилку. То есть мы как бы спрашиваем у света задним числом: «Так ты был частицей или волной?»

Здравый смысл подсказывает: ответ был дан сразу, на развилке, и мы только узнаем его позже. Здравый смысл, как всегда, ошибся. Расчёт показал: фотон ведёт себя так, как мы выбираем его измерять. Включаем «волновую» схему — он был волной. Включаем «частичную» — был частицей. И вот здесь начинается самое трудное: пока мы не выбрали, о чём спросить, у фотона нет никакого «был».

Уилер, человек с чувством юмора и смелостью в выводах, назвал такую вселенную «соучастной». Не «наблюдаемой» — соучастной: наблюдатель в ней не зритель, а участник. И написал фразу, которую я помню наизусть: «У прошлого нет иного существования, кроме того, что записано в настоящем».

⁂

Почти тридцать лет это оставалось мысленным экспериментом.

В 2006 году под Парижем группа физиков Жан-Франсуа Роша и Алена Аспе впервые провела этот эксперимент с настоящим светом. Не на бумаге. Со столом, с зеркалами, с электроникой, которая принимает решение быстрее, чем фотон успевает добежать до конца своего пути.

Результат полностью подтвердил предсказание. Фотон в этом эксперименте ведёт себя так, как его измерят потом. Если генератор случайных чисел выбирает «волновую» схему, фотон, выпущенный на долю микросекунды раньше, попадает в журнал как «волна». Выбери генератор другую схему — он оказался бы частицей. И в обоих случаях речь шла бы об одном и том же фотоне.

Я прочитал статью об этом эксперименте много лет назад и тогда подумал, что не вполне понимаю, что прочитал. Сейчас мне кажется, что она по меньшей мере пошатнула одну из самых старых уверенностей человеческой мысли — уверенность в том, что прошлое запечатано. Я читаю её так: прошлое, в очень узком, квантовом смысле, зависит от того, как о нём спрашивают в настоящем. Физики скажут осторожнее — и будут правы.

⁂

Когда я в первый раз заговорил об этом эксперименте за ужином — лет, наверное, десять назад, — молодой физик из Беркли вежливо меня поправил.

Он сказал: «Прошлое здесь ничего не меняет. Просто ваш язык не подходит к тому, что происходит». Я слушал его пятнадцать минут. Потом мы говорили о другом. Я так ему тогда и не ответил. Я и сейчас не уверен, что могу ответить. Иногда, приходя утром в сад, я вспоминаю его лицо — умное, спокойное, немного нетерпеливое — и думаю: возможно, он прав. И всё-таки продолжаю сидеть под этой яблоней. Это, кажется, единственный ответ, который я умею дать.

⁂

Здесь нужно остановиться и провести черту.

Я не физик. Я финансист, который дожил до возраста, когда уже не страшно показаться смешным. Поэтому я могу позволить себе говорить просто, и я скажу просто.

Опыт с отложенным выбором не доказывает, что мои добрые поступки задним числом вкладывают монеты в землю под этой яблоней. Это было бы неправдой и плохой физикой одновременно. Он говорит вот что: на самом фундаментальном уровне реальности, на уровне отдельных фотонов, вопрос «каким было прошлое» не имеет ответа, пока его не задали в настоящем. Не только настоящее вырастает из прошлого. Прошлое — в очень узком, очень техническом смысле — окончательно складывается в настоящем.

Это не магия. Магия была бы проще. Это нечто гораздо более серьёзное и более тревожащее.

Потому что если так устроена реальность на её самом простом уровне, то ничего не запрещает нам думать, что и на других уровнях — на уровне человеческой жизни, на уровне истории, на уровне того, что мы называем смыслом, — реальность, в которой мы живём, тоже не «уже заданная картина». Она — картина, которую дописывают. И мы, кажется, держим в руках одну из кистей.

⁂

Я возвращаюсь к моей яблоне. И теперь у того, что я о ней думаю, есть имя.

Под этой яблоней — мой собственный ящик Шрёдингера. Только в нём не кот, а возможный клад. Только закроет и откроет его не лаборатория, а моя жизнь.

Под этой яблоней либо есть клад, либо нет. Это не метафора и не игра словами. Это вопрос факта: либо в земле есть металлический ящик с предметами, либо там корни, глина и насекомые. Один из этих двух фактов — правда.

Но какая именно из этих двух правд была всегда правдой — какая из этих двух историй настоящая, кто его закопал, как его потеряли, как земля сохранила его до этого утра, — определяется — так мне хочется думать — не одним лишь тем, что было тысячу лет назад. И уж точно не моим желанием, чтобы клад был. А ещё и тем, кем я живу сейчас.

Я не утверждаю, что мои поступки задним числом материализуют монеты. Я утверждаю гораздо более скромную и потому более тревожную вещь: реальность, в которой я живу, всегда у́же того, что было возможно. Из всех прошлых, которые могли сложиться в это утро, в моё утро под яблоней вошло одно. И к этому выбору я причастен. Не один. Но причастен.

Если такое читать утром, начинаешь жить иначе вечером.

⁂

Иногда — особенно в ту самую минуту перед сном, когда мы перестаём притворяться даже перед собой, — я думаю, что во всём этом могу ошибаться.

Что никакого закона нет. Что я — старый человек, который сидит под яблоней и объясняет себе собственную удачу через физику, потому что не выдерживает альтернативы: что мне просто повезло, а другим — нет, и в этом нет никакого смысла. Я допускаю, что это возможно. Я живу с этой возможностью каждый день.