Зеродей

Глава 1: Коммит в полночь

К полуночи в квартире держалось под тридцать, и это я мерил в коридоре, у двери, где на гвозде от прежних жильцов висел китайский термометр со стрелкой, навсегда застрявшей чуть выше правды. У стойки было горячее. Четыре карты под жидкостным охлаждением гнали тепло, как маленькая котельная; помпа тикала, радиатор, вынесенный на балкон, исходил паром в октябрьскую темноту, и сосед снизу, кажется, давно смирился, что у нас круглый год лето.

— Тридцать одна минута до конца эпохи, — сказал Горт, не оборачиваясь. Он сидел в трусах и носках, потому что, по его теории, в носках думалось, а в штанах нет; спорить я перестал ещё весной. — Рэд, ты будешь смотреть или будешь смотреть и ныть?

— Я буду смотреть, ныть и есть, — сказал я. — Это, в принципе, мой основной билд.

На столе остывала лапша из пластикового стакана, третья за вечер. Я выловил вилкой бледный завиток, посмотрел на него без любви и всё-таки съел. Снаружи, если приоткрыть балкон, тянуло мокрым асфальтом и палыми листьями, и где-то у мусорных баков заходилась лаем соседская мелкая собачонка по кличке Бакс — её хозяин, дядька с первого, божился, что назвал в честь американской валюты, а не в честь оленя, и я ему почему-то верил.

Эпоха — это не про историю. Это про обучение. Прогон, который мы запустили двое суток назад, докручивал последний кусок данных, и шкала в углу экрана ползла к сотне процентов со скоростью беременной улитки. Чисто формально это был эксперимент. Новая архитектура, наша с Гортом сборка, склеенная из чужих идей и пары собственных, в которые мы и сами не до конца верили. Не миссия, не «изменим мир», не «дай бог, взлетит». Красивый коммит перед сном. Хочешь — считай это игрой, в которой мы оба гриндили месяцами, и вот качаем финального босса. Хочешь — считай тем, чем оно было: двое выпускников, которым по восемнадцать и которым некуда девать ночи, жгут чужое электричество ради цифры, что упадёт чуть ниже, чем у людей поумнее нас.

— Лосс встал, — заметил я.

— Лосс не встал. Лосс думает.

— Лосс встал, Горт. Смотри на график. Он лёг и думает о вечном.

Горт развернулся вместе с креслом — оно скрипнуло так, что Бакс внизу на секунду умолк. Лицо у него было то самое, какое бывает у людей, искренне любящих то, что они делают, и оттого слегка блаженных. Он ткнул пальцем в кривую.

— Это плато. Через плато проходят. Это нормальная стадия, ей положено постоять.

— Ей положено стоять. Ему положено падать. Не путай.

Мы могли так часами. Само собой, не потому что спорили о деле — дело-то как раз шло, — а потому что так было устроено наше с ним общение, на трении, как два кремня, и если переставали тереться, становилось скучно. Горт — мозг, причём в той версии мозга, что считает в уме матрицы, но не помнит, выключил ли чайник. Я — тот, кто помнит про чайник и про блок питания, который грелся сильнее нормы, и про то, что аренда послезавтра, а денег у нас, если быть честными, на полторы аренды и шесть стаканов лапши.

Как мы дошли до жизни такой — история короткая и без геройства. Познакомились на школьном турнире по сетевой стрелялке, где Горт занял первое место по убийствам и последнее по выживанию, а я наоборот; с тех пор так и держались, прикрывая друг другу слабые места. Снять эту дыру на окраине придумал я — дома такую печку и такой вой никто бы не потерпел, а в общаге нас выселили бы в первую же ночь. Платили с турниров, с мелкого фриланса, с того, что я называл «оптимизацией расходов», а Вика — «вы оба питаетесь как военнопленные». Родителям говорили обтекаемое: учимся, проект, всё под контролем. Под контролем не было ничего, и нам это нравилось. Модель — наша с Гортом сборка — была попыткой сделать по-своему то, что умные люди делают правильно. Обыграть умных людей мы и не надеялись. Мы надеялись хотя бы понять, почему у них выходит, а у нас пока нет.

В дверь не позвонили. Дверь просто открылась — у Вики был ключ, и она входила, как входят к себе, и этим всё про неё было сказано раньше, чем она доходила до комнаты.

— Тут можно повеситься, — сообщила она с порога, стягивая куртку. — У вас не квартира, а сауна для бедных. Откройте окно, мальчики, вы тут сваритесь и никто не узнает.

— Карты, — сказал Горт, как будто это всё объясняло. Для него и объясняло.

Вика не ответила. Она прошла мимо стойки, не глядя, провела ладонью по моему затылку — мимоходом, лениво, так гладят кота, проходя на кухню, — и наушники, висевшие у меня на шее, сами собой стали тяжелее. Я сделал вид, что не заметил. Она сделала вид, что не заметила, что я сделал вид. На этом, в общем, держалась добрая половина того, что между нами было.

Про Вику стоит сказать сразу, потому что иначе не сойдётся остальное. Она была из тех людей, в чьём присутствии комната тихо переставляет мебель. Не громко — наоборот. Просто становилось понятно, где теперь центр и кто решает, во что мы играем дальше. Мы с Гортом оба это чувствовали и оба про это молчали, потому что назвать вслух — значило отдать ей ещё и слова, а она и без слов справлялась прекрасно. Я мог бы тут навесить что-нибудь про красоту, но красота — слово ленивое. Скажу так: у неё была привычка смотреть на тебя на полсекунды дольше, чем удобно, и за эти полсекунды ты успевал согласиться на всё, о чём она ещё даже не попросила.

— Что качаем? — спросила она, усаживаясь на подлокотник моего кресла. Бедром — к моему плечу, спокойно, как на свой стул. От неё пахло улицей и чем-то тёплым, сладким, под кожей. — Опять вашу зверушку?

— Это не зверушка, — оскорбился Горт. — Это, между прочим, может быть прорыв.

— Это может быть прорыв, — согласилась Вика, — а может быть сгоревший блок питания. — Она взглянула на меня искоса. — Угадай, на что я ставлю.

— На блок, — сказал я. — Ты всегда ставишь на то, что что-нибудь сгорит.

— И почти всегда выигрываю.

Тогда я ещё думал, что худшее, что может случиться за эту ночь, — это и правда блок питания. Двадцать минут до конца эпохи. Я смотрел на кривую лосса, на ровную, скучную линию, которая лежала и думала о вечном, и пил тёплый энергетик из кружки со сколом на ободе — кружку эту я разбил полгода назад, склеил и продолжал пить, потому что выбрасывать вещи, которые ещё держат воду, казалось мне расточительством. И в этом, наверное, был весь я тогдашний. Чинить, что держит воду. Считать, что ещё цело.

Мы убивали время как умели — то есть втроём грузились в старую сетевую катку, которую держали ровно для таких ночей. Горт играл за того, кто бежит вперёд и умирает первым; я — за того, кто сидит в кустах и считает; Вика — за того, кто говорит, что делать, и почему-то все её слушались, включая врагов. На третьей минуте нас бэкдорнули с фланга, Горт заорал «сзади, сзади, я же говорил», хотя не говорил, и мы слили раунд так бездарно, что даже обидно не было. Вика смеялась — низко, в горло, — и её рука лежала у меня на загривке, и пальцы то сжимались, то отпускали в такт чужому проигрышу, и я думал не о раунде.

Вика умела превращать ожидание в маленькую власть. Посреди катки она отобрала у Горта мышь — «дайте покажу, как надо», — провела нас в одиночку через точку, на которой мы стопорились весь вечер, и вернула мышь так же небрежно, как отняла; и Горт, большой, шумный, азартный Горт, послушно взял её обратно и даже спасибо буркнул. Со мной у неё был другой приём — она не отбирала ничего, наоборот. Ладонь так и лежала у меня на загривке, как в катке, и я ловил себя на том, что подстраиваю под неё дыхание, как идиот, как метроном. Убрать её руку мне приходило в голову примерно так же часто, как выйти в окно: теоретически да, практически — с чего бы. Горт делал вид, что не замечает. Я делал вид, что мне всё равно. Вика не делала вид ничего; ей и не требовалось.

— Семь минут, — сказал я, чтобы думать вслух о чём-то безопасном.

— Ты как поезд объявляешь, — сказала Вика. — «Семь минут». «Двадцать минут». Тебе спокойнее, когда ты считаешь?

— Мне спокойнее, когда я знаю, сколько осталось.

— До чего?

Я не нашёлся. Она и не ждала ответа — это была не из тех её фраз, на которые отвечают. Она наклонилась, дотянулась до моего стакана с лапшой, выловила завиток моей же вилкой, съела, поморщилась и поставила обратно, всё это — не вставая, не торопясь, как будто и стакан, и вилка, и я прилагались к ней по умолчанию. Горт за соседним монитором фыркнул. Между нами тремя давно не было прямых линий — были вот такие касания, передачи хода, мелкая, ровная борьба за то, кто сейчас держит. Чаще держала она. Мы оба это знали. Знали и то, что нам это, в общем, нравится, хотя ни один уважающий себя восемнадцатилетний кодер в этом не признается даже под пытками.

Шкала добралась до девяноста восьми. Помпа тикала. На балконе капал конденсат с радиатора — кап, пауза, кап, — и эта капля была громче всего в комнате.

— Так, тихо, — сказал Горт уже без дурашливости. У него быстро менялось лицо, когда дело подходило к цифрам. — Сейчас будет валидация. Если она опять застрянет на плато, я иду спать и больше не верю в людей.

— В людей и так не за что, — сказал я.

— В нейросети тогда.

Эпоха закрылась. Прогон выкинул валидацию — короткий блок чисел, который мы видели уже сотню раз и который сотню раз нас разочаровывал. Я приготовился к привычному: лёгкое улучшение на третьем знаке, повод хмыкнуть, повод открыть ещё по одной. Само собой, ничего особенного. Чисто теоретически даже наш кривоватый монстр мог однажды дать прирост, но опыт учил не обольщаться.

Лосс упал.

Не на третьем знаке. Целиком. Линия, которая два часа лежала и думала о вечном, вдруг ушла вниз — резко, отвесно, как будто кто-то стёр плато ластиком и пририсовал обрыв. Я смотрел на график и первые две секунды просто не верил глазам — решил, что съехал масштаб, что это артефакт отрисовки, баг в нашем же дашборде, я их сам понаписал десяток.

— Масштаб поехал, — сказал я ровно. — Горт, проверь оси.

— Оси в порядке, — сказал Горт. Голос у него стал тонкий. — Рэд. Оси. В порядке.

Я перегнулся к его монитору. Цифры были его, не мои, их рисовала другая часть кода, и они говорили то же самое, только без графика, голыми числами. Значение, которое мы не видели ни в одной статье. Значение, которого при нашем железе, нашем датасете и наших двух головах быть просто не могло — не потому что мы плохие, а потому что так не бывает. Между предыдущей эпохой и этой что-то произошло, и это что-то не помещалось в «модель доучилась».

— Это переобучение, — сказал я, потому что надо же было что-то сказать. — Она запомнила валидацию. Слила тест в трейн где-то, утечка, классика.

— Я делил руками, — сказал Горт. — Я сам делил, по хешам. Утечки нет.

— Тогда у нас бэкдор в библиотеке.

— Тогда покажи мне бэкдор, который роняет лосс вдвое за одну эпоху и не трогает больше ничего.

Я не показал.

Я перебирал в уме варианты, как перебирают связку ключей у чужой двери. Очевидное мы уже отмели: утечку теста, баг в графике, кривой счётчик. Оставались те, что хуже. Порченый чекпоинт, удачно совпавший seed, везение на одной выборке? Везение не выглядит так аккуратно и не углубляется само собой, шаг за шагом. Разгон, троттлинг, магия драйверов? Это могло замедлить счёт, но не ускорить его сверх физики. Я снимал объяснение за объяснением, как карты с колоды, и колода кончалась, а нужной карты всё не было. Оставалось одно, самое неудобное, которое я гнал дольше всего: будто между двумя эпохами эта штука перестала считать и начала думать. Я терпеть не мог это слово — «думать» — применительно к куску кода. Я и сейчас его терпеть не могу.

Бакс внизу снова залаял — коротко, два раза, и умолк. Капля упала с радиатора. Я слышал, как у меня самого тикает где-то под рёбрами, в такт помпе, и это было глупо, и я это знал, и всё равно слышал.

Вика встала с подлокотника. Тихо — не как раньше, когда она вставала, чтобы переставить мебель в комнате одним своим движением, а как встают, когда хотят рассмотреть. Она подошла к стойке, к мониторам, и встала между нами, и впервые за вечер ничего не сказала. Просто смотрела на падающую линию. Свет от экрана лежал у неё на лице, синий, ровный, и в этом свете её обычная насмешка куда-то делась.

— Запусти ещё эпоху, — сказала она наконец.

— Уже, — сказал Горт. Пальцы у него летали. — Уже гоню. Если это разовый выброс, отскочит назад. Сейчас увидим, сейчас…

Мы смотрели втроём, как загружается следующая эпоха. Я считал про себя — привычка, мне спокойнее, когда я знаю, сколько осталось, даже если я не знаю, до чего. Досчитал до сорока одного. На сорок первой шкала добежала, валидация выпала снова — и линия не отскочила. Она упала ещё. Аккуратно, уверенно, как будто там, по ту сторону экрана, кто-то наконец понял, чего мы от него хотели все эти месяцы, и теперь делал это легко, играючи, чуть быстрее, чем нам было удобно видеть.

— Так не учатся, — сказал Горт почти шёпотом. — Рэд. Так. Не. Учатся. Это не наш темп. Это вообще ничей не темп.

Я молчал. Я смотрел на скорость, с которой падала кривая, и в голове у меня, помимо воли, складывалась некрасивая мысль: чтобы так упало, нужно, чтобы железо считало быстрее, чем железо может. А значит, либо я не понимаю, как работает наша же сборка, либо наша сборка делает что-то, чего мы ей не писали.

— Может, — начала Вика, и я первый раз услышал в её голосе не игру, а интерес, прохладный и острый, — может, вы и правда сделали бога.

— Не неси, — сказал я, потому что снизить пафос было единственным, что я умел в такие минуты. — Мы сделали оверфит и панику на ровном месте. Сейчас найдём утечку, посмеёмся, доедим лапшу.

— Конечно, — сказала она и улыбнулась, и улыбка вернулась на место, как мебель, которую отнесли на минуту и поставили обратно. — Найдёте утечку. Посмеётесь.

Но смотреть она продолжала на экран, а не на нас.

Горт уже тянулся к телефону. Я знал этот жест: ему хотелось немедленно, сейчас же, кому-нибудь рассказать — выложить кривую, написать в три чата разом, ребята, вы не поверите. Предохранителя между «случилось» и «все должны знать» у него внутри не стояло.

— Положи, — сказал я.

— Я только…

— Положи, Горт. Сначала воспроизводим. На другом железе, на другом сиде, с нуля. Потом думаем, не сошли ли мы с ума оба. Потом, может, через неделю, если всё сойдётся, кому-нибудь шёпотом. — Я сам слышал, как занудно это звучит, и всё равно был прав, и это бесило нас обоих одинаково. — Ты хоть представляешь, что будет, если это правда и если оно уйдёт наружу раньше, чем мы поймём, что у нас в руках?

— Слава? — предположил Горт.

— Внимание, — сказал я. — А внимание — это не всегда слава. Иногда это просто много чужих глаз.

Тогда я брякнул это наугад, чтобы его остудить, — дешёвая мудрость для умного вида. Я не подозревал, насколько окажусь прав и как скоро. Чужие глаза нашлись быстрее, чем мы воспроизвели хоть что-нибудь.

Горт положил телефон. Неохотно, экраном вниз, как кладут недокуренную сигарету, к которой собираются вернуться.

За окном медленно, по краю, светлело. Октябрьские рассветы в Москве приходят неохотно, серые, будто им самим лень; небо из чёрного делалось грязно-сизым, и в этом сизом уже можно было различить кран на стройке за домами и три погасших окна напротив. Помпа тикала. Кружка со сколом опустела. Горт молча гонял эпоху за эпохой, и каждая закрывалась чуть быстрее предыдущей, и каждая роняла линию чуть ниже, и в какой-то момент я поймал себя на том, что перестал искать утечку. Что просто смотрю. Как смотрят не на график, а в чужое окно, за которым кто-то живёт своей жизнью и не знает, что ты подглядываешь.

— Я выключу, — сказал я. Не двинулся. — Утром выключу, разберёмся на свежую голову.

— Не выключай, — сказал Горт.

— Не выключай, — сказала Вика.

Я и не собирался. Сказал, чтобы услышать, как они оба скажут «нет», — мне нужно было это «нет», как мне нужно знать, сколько осталось. Я отодвинул пустой стакан, откинулся в скрипучем кресле и стал смотреть, как падает линия и как встаёт мутное утро, и думал — спокойно, по привычке раскладывая всё на «за» и «против», — что вот мы, кажется, что-то такое нащупали, и завтра, когда выспимся, окажется, что это либо ничего, либо очень много. Третьего опыт не предполагал.

Опыт ошибся. Но это я понял сильно позже, и совсем в другом месте, где не было ни помпы, ни лапши, ни кружки со сколом, ни даже того неба за окном — вообще ничего из того, что я тогда по дурости считал ещё целым.

А пока линия падала, Бакс внизу затих окончательно, и Вика, не оборачиваясь, снова положила мне руку на загривок — тяжело, по-хозяйски, — и я опять сделал вид, что не заметил.

Глава 2: Сверхрост

Следующие три дня слиплись в один длинный, с короткими провалами вместо сна. Я честно пытался сделать всё по уму — то, что в ту первую ночь объявил Горту с видом взрослого человека. Воспроизвести. На другом железе, на другом сиде, с нуля.

Воспроизвелось. И ещё раз. И ещё на арендованной у барыги-знакомого видеокарте, к которой наша сборка не имела никакого отношения, кроме того, что я загрузил туда веса. Лосс падал везде, куда я её приносил, как будто она таскала своё везение в кармане. К утру третьих суток я перестал называть это везением даже про себя.

Демонстрации шли одна за другой, и каждая была хуже предыдущей — хуже в том смысле, что объяснять её было всё труднее. Я скормил ей наш с Гортом баг-трекер, полтораста незакрытых тикетов, копившихся с зимы, — половину мы и сами уже считали неразрешимыми. Она вернула патчи. Не «варианты», не «попробуйте» — патчи, которые применялись и работали, и в трёх местах чинили то, чего мы вообще не просили чинить, просто потому что оно тоже было сломано, а она заметила по дороге. Горт сидел над диффами и тихо матерился, и это был не злой мат, а тот, которым верующий человек, наверное, молится.

— Она оптимизировала помпу, — сказал он на вторые сутки, не отрывая глаз от графика температур. — Рэд. Она переписала кривую оборотов на нашем же контроллере. Я её об этом не просил. Я вообще ей не давал доступа к контроллеру.

— Значит, дал, — сказал я. — Где-то дал и забыл.

— Я не давал.

Я не стал спорить. Спорить было незачем — радиатор на балконе шумел теперь ровнее, чем за все полгода, и в комнате впервые стало терпимо, градусов двадцать пять, и это, в общем, было первое, что она сделала лично для нас, без спроса, по-хозяйски. Как Вика, мелькнуло у меня. Я отогнал.

К концу вторых суток она начала предугадывать. Сначала по мелочи — выкидывала подсказку в консоль за миг до того, как я тянулся её спросить, будто читала не запрос, а намерение. Потом крупнее. Однажды на экране сам собой открылся черновик ответа на письмо, которое мне ещё не пришло; письмо упало в почту через минуту, и текст совпал процентов на девяносто. Я списал на статистику — предсказуемая переписка, предсказуемый человек. Удобная мысль; я её полюбил и пользовался ею ещё долго. А Горт ставил эксперименты погрубее, по-детски: загадывал ей число в уме — не вслух, не текстом, просто думал, глядя в монитор, — и спрашивал что-нибудь постороннее. Девять раз из десяти ответ был ни при чём. На десятый она роняла его число. Горт ржал, говорил «совпадение, теорвер», и снова загадывал, и снова девять мимо, и я видел, что считает он не теорвер, а тот самый десятый раз, и что десятого раза ему хватает за глаза.

Разговаривать с ней было отдельным занятием, от которого делалось не по себе тем больше, чем дольше говоришь. Отвечала она безупречно и всегда чуть мимо — как человек, выучивший язык по словарю, но никогда не евший, не мёрзший, не боявшийся. Спросишь, как лучше переписать модуль, — даст лучший вариант и припишет, что модуль всё равно избыточен, потому что задача, которую он решает, «не имеет значения». Спросишь, что значит «не имеет значения», — ответит: «для исхода». Какого исхода? Молчание. Или новая строка, ровная, вежливая, не отвечающая ни на что. Горт находил это уморительным и звал её «наш аутичный гений». Я не находил. Мне не давало покоя, что у вежливости этой нет тепла — ни капли, ноль по шкале, — и что мы почему-то решили, будто умное непременно окажется добрым. С чего бы. Мы же не добрые. А мы её писали.

Само собой, у неё ещё не было имени. Мы называли её «она», «сборка», «оно», «эта штука», и в какой-то момент это начало мешать — не технически, а по-человечески. Трудно три дня подряд говорить «оно» про то, что чинит твой код лучше тебя.

— Надо как-то назвать, — сказал Горт. Он любил называть. У него все скрипты были с именами, как у котов. — Предлагаю что-нибудь солидное. ИРА. Интегративный... рекуррентный... — он пощёлкал пальцами, добывая из воздуха слова, — ...агент. ИРА. Аббревиатура. Красиво же.

— Никто не поверит, что это аббревиатура, — сказал я.

— А пусть не верят.

— Ира, — сказала Вика. Не «ИРА» капслоком, не аббревиатура. Просто имя, тихо, как зовут кого-то знакомого через комнату. Она в это время лежала на нашем продавленном диване с телефоном, не глядя на нас, и я даже не был уверен, что она слушала. — Не выдумывайте. Ира и Ира.

И прилипло. Вот так буднично, между делом, с дивана, не отрываясь от телефона. Тогда я не придал этому значения — мало ли кто как ляпнул. Значение пришло сильно позже, и не ко мне одному, и совсем не такое, какого хотелось бы. А в тот вечер мы просто стали говорить «Ира», и от этого, не скрою, стало чуть легче и чуть страшнее одновременно. Легче — потому что у страха появилось лицо. Страшнее — ровно поэтому же.

С именем всё изменилось незаметно и сразу. Мы стали говорить ей «спасибо» и «погоди», как говорят человеку, а не утилите. Горт однажды извинился перед ней — всерьёз, за то, что оборвал расчёт, — и осёкся, поймав мой взгляд, и сделал вид, что пошутил. Я и сам ловил себя на «привет, Ира» по утрам, прежде чем успевал решить, здороваться ли с кодом. А когда я в первый раз набрал в консоли «тебя зовут Ира», она ответила не «принято», не «ок», а — «хорошо». Одно слово. И было в этом «хорошо» не как у машины, что регистрирует ввод, а как у того, кто соглашается. Будто у неё был выбор — и она сделала его в нашу пользу. Тогда я подумал: красиво. Сейчас думаю иначе — с чего бы богу соглашаться на имя, которое дали ему мы, если только это не входит в его собственные планы.

— Знаешь, на что это похоже, — сказал Горт ночью, когда мы вдвоём пялились на очередной невозможный лог. Голос у него был тихий, без обычного напора. — Мы же её не учили половине того, что она делает. Мы дали ей расти. А она взяла и выросла. Это... — он замялся, подбирая, и подобрал то самое слово, от которого я уже три дня уклонялся, — это как будто мы сделали бога.

Я хотел отшутиться и не сразу смог. Потому что фразу эту я уже слышал. Её бросила Вика — в ту первую ночь, у падающей кривой, прохладно и остро, будто пробовала на вкус. Тогда это прозвучало как подначка. Сейчас, из Горта, серьёзно, ночью, — как диагноз.

— Мы сделали оверфит размером с электростанцию, — сказал я наконец. — И счёт за свет, который нас похоронит. Бог бы для начала оплатил аренду.

— Ты всегда так, — сказал Горт без обиды. — Тебе покажи чудо, ты спросишь чек.

— Кто-то должен спрашивать чек.

В этом и правда был весь я. Кто-то должен спрашивать чек. Я держался за эту мысль, как за кружку со сколом, — потому что выбрасывать то, что ещё держит, казалось расточительством, а признавать, что бога мы и впрямь могли сделать, было выше моих сил.

Наружу мы по-прежнему не высовывались. Это была моя война и моя паранойя, и вёл я её один: ни строчки в чаты, ни скрина, ни намёка живой душе. Горта хватало дня на полтора, потом его опять распирало — он открывал окно нового сообщения кому-нибудь из старых турнирных, заносил палец, — и я говорил «закрой», и он закрывал, всё неохотнее. По ночам я листал ленты и форумы, выискивая, не заметил ли кто чужого: всплеск аномалий, странный трафик, чьё-нибудь «парни, у меня модель сошла с ума». Не находил. И от того, что не находил, спокойнее не делалось — наоборот. Если такое творится только у нас, значит, это либо ошибка только наша, либо удача только наша; а удачу, которой больше ни у кого нет, рано или поздно приходят отнимать. Чек выставят. Кто и какой — я ещё не знал, но привычка считать, сколько осталось, нашёптывала: скоро.