Дракула
«Мисс Люси, знаю, не мне тягаться за право оправить шнурки ваших башмачков, но осмелюсь предположить: дожидайся вы того, кто на это способен, уйдёте вслед за семью девами со светильниками, так и не дождавшись. Не согласитесь ли впрячься рядом со мной, чтобы вместе пройти долгую дорогу, в одной упряжке?»
Что ж, держался он так добродушно и весело, что отказать оказалось вовсе не так тяжело, как бедному доктору Сьюарду; потому ответила, как можно легче, что о впряжке ничего не смыслю и вовсе ещё не приучена к упряжи. Тогда он заметил, что говорил в шутливом тоне, и, коли по столь важному, столь значительному для него самого поводу выбрал неверный тон, просит прощения. Говоря это, вид у него сделался совершенно серьёзным, так что и мне поневоле передалась некоторая серьёзность — знаю, Мина, ты сочтёшь меня ужасной кокеткой, — хотя нельзя было сдержать некоторого торжества оттого, что за один день оказалась номером вторым. И тогда, дорогая, прежде чем удалось вымолвить хоть слово, он разразился настоящим потоком признаний, слагая к моим ногам всю душу без остатка. Говорил он с таким неподдельным чувством, что впредь ни за что не поверю, будто весёлый по натуре человек не способен на подлинную серьёзность. Должно быть, что-то во взгляде заставило его умолкнуть, ведь он внезапно остановился и произнёс с мужественной прямотой, способной покорить сердце, будь оно свободно:
«Люси, знаю, вы честны сердцем насквозь. Не решился бы говорить с вами вот так, не будь уверен в самой глубине вашей чистой души. Скажите же прямо, как один добрый малый другому: любите ли вы кого-нибудь ещё? И коли так — впредь ни на волос не потревожу вас более, останусь, коли позволите, самым верным другом».
Милая моя Мина, отчего мужчины бывают настолько благородны, когда мы, женщины, столь мало этого заслуживаем? Ведь я едва не насмехалась над этим великодушным, искренним джентльменом! Слёзы хлынули сами собой — боюсь, дорогая, письмо выйдет донельзя сентиментальным сразу в нескольких смыслах, — и на душе сделалось поистине тяжело. Отчего нельзя позволить девушке выйти замуж сразу за нескольких, коли столько мужчин её домогаются, — избежали бы всех этих хлопот! Впрочем, это уже настоящая ересь, лучше промолчать. Рада сообщить: несмотря на слёзы, удалось смело взглянуть в честные глаза мистера Морриса и прямо сказать:
«Да, есть тот, кого люблю, хотя он сам мне о своей любви пока не признался». Правильно поступила, что заговорила откровенно — лицо его тотчас озарилось светом; он протянул обе руки, взял мои — кажется, сама вложила их в его ладони, — и произнёс сердечным тоном:
«Вот моя храбрая девочка. Уж лучше опоздать на возможность завоевать такое сердце, чем успеть к любой другой девушке на свете. Не плачьте, дорогая. Коли дело во мне — орешек я крепкий, приму отказ достойно, стоя прямо. Коли тот, другой, парень не понимает своего счастья — пусть поторопится осознать, не то придётся иметь дело со мной. Маленькая моя, ваша честность и отвага сделали меня вашим другом — а это редкость получше любого влюблённого, во всяком случае, менее себялюбивая. Дорогая, предстоит мне отныне довольно одинокая прогулка до самого Царствия Небесного. Не подарите ли один поцелуй? Пригодится, чтобы разгонять тьму порой. Ведь вправе, коли пожелаете — тот, другой, добрый малый (уж должен быть добрым и достойным, дорогая, иначе вы бы его не полюбили) пока ещё не признался словами». Эти слова совершенно покорили меня, Мина, — столько отваги, нежности и благородства даже по отношению к сопернику! — а он так грустил притом; и я, склонившись, поцеловала его. Он поднялся, всё ещё держа мои руки в своих, и, глядя мне в лицо — боюсь, я вспыхнула до корней волос, — произнёс:
«Маленькая моя, держу вашу руку, вы поцеловали меня — и коли это не делает нас друзьями, то ничто уже не сделает. Спасибо за вашу милую честность со мной. Прощайте». Он крепко пожал руку и, взяв шляпу, вышел из комнаты прямо, не оглядываясь, без единой слезинки или дрожи, без единой паузы; а я реву, точно малый ребёнок. Ах, отчего такому человеку суждено остаться несчастным, когда вокруг найдётся немало девушек, готовых боготворить самую землю под его ногами? Знаю, сама поступила бы так же, будь свободна — вот только свободной становиться вовсе не хочется. Дорогая, всё это совершенно выбило меня из колеи, а потому не решаюсь сразу писать о собственном счастье, поведав тебе об этом; о номере же третьем расскажу лишь тогда, когда всё сложится совершенно счастливо.
Всегда любящая тебя Люси.
P.S. Ах, о номере третьем — впрочем, не стоит ли и вовсе умолчать о нём? К тому же всё случилось настолько стремительно — казалось, минула лишь пара мгновений между его появлением в комнате и объятиями его рук, обнявших меня, и его поцелуями. Счастлива безмерно и сама не знаю, чем заслужила подобную милость. Остаётся лишь впредь стараться доказать Господу, что не забыла Его доброты, пославшей столь достойного возлюбленного, мужа и друга разом.
Прощай.
Дневник доктора Сьюарда
(записан на фонограф)
25 мая. — Отлив аппетита сегодня. Не могу ни есть, ни отдыхать — потому дневник вместо трапезы. После вчерашнего отказа душу заполнила какая-то пустота; ничто в мире не кажется довольно значимым, чтобы стоило усилий... Зная, что единственное лекарство от подобных состояний — работа, отправился к пациентам. Выбрал одного, давно занимающего мой интерес как объект наблюдения. Личность настолько своеобразная, что задался целью изучить её как можно основательнее. Сегодня, кажется, удалось приблизиться к самому сердцу его тайны как никогда прежде.
Расспрашивал куда подробнее обычного, стремясь окончательно овладеть фактами его галлюцинаций. В самом способе расспросов теперь угадывается некая жестокость — упорное желание удерживать разговор на самой сути безумия, чего обычно избегаю с пациентами, точно преисподней.
(Заметка: при каких обстоятельствах не избегал бы врата преисподней?) Omnia Romæ venalia sunt — в Риме всё продаётся. Даже у ада своя цена! verbum sapienti. Если за этим инстинктом скрывается нечто существенное, впоследствии стоит проследить его точнее, — потому начну прямо сейчас:
Р. М. Ренфилд, 59 лет. — Темперамент сангвинический; исключительная физическая сила; болезненная возбудимость; периоды уныния, завершающиеся некой навязчивой идеей, чьей природы разобрать пока не удаётся. Полагаю, сочетание сангвинического темперамента с тревожащим влиянием этой идеи завершается неким умственным итогом — возможно, опасным, особенно если начисто лишённым эгоизма. У людей себялюбивых осторожность служит надёжной бронёй как против врагов, так и против них самих. По этому поводу возникает следующая мысль: коли неподвижной точкой служит собственное «я», центростремительная сила уравновешивает центробежную; когда же неподвижной точкой становится долг, некое дело и тому подобное, последняя сила берёт верх, и лишь случай или череда случайностей способны уравновесить её вновь.
Письмо Куинси П. Морриса достопочтенному Артуру Холмвуду
25 мая
Дорогой Арт, помнишь, как травили байки у костра в прериях, перевязывали друг другу раны после неудачной высадки на Маркизских островах, пили за здоровье на берегу Титикаки? Найдётся ещё немало баек, ещё немало ран для перевязки да ещё один тост за здравие. Не согласишься ли разделить его завтра вечером у моего костра? Не колеблясь, приглашаю, зная наверняка: некая дама приглашена на некий званый ужин, а сам ты свободен. Компанию составит лишь ещё один человек — старый наш товарищ по «Корее», Джек Сьюард. Он тоже придёт, и вдвоём нам хочется оросить бокалы совместными слезами да выпить от всего сердца за здравие счастливейшего человека на всём белом свете, покорившего самое благородное сердце из всех, сотворённых Господом, и достойное такой награды более всех прочих. Обещаем сердечный приём, любящее приветствие и тост, искренний, точно твоя собственная правая рука. Оба клянёмся оставить тебя дома, коли слишком уж увлечёшься тостами за некую пару глаз. Приходи же!
Твой, как всегда и навсегда, Куинси П. Моррис.
Телеграмма Артура Холмвуда Куинси П. Моррису
26 мая
Рассчитывайте на меня в любое время. Везу вести, от которых зазвенит в обоих ушах.
Арт.
ГЛАВА VI
ДНЕВНИК МИНЫ МЮРРЕЙ
24 июля. Уитби. — Люси встретила прямо на станции — милее и прелестнее прежнего, — и мы отправились к дому на Кресент, где они снимают комнаты. Прелестнейшее место! Небольшая речушка Эск протекает по глубокой долине, расширяющейся к самой гавани. Через неё перекинут внушительный виадук на высоких опорах, сквозь которые вид словно уходит дальше, чем на самом деле. Долина изумительно зелена и настолько крута, что, стоя на возвышенности по обе стороны, видишь её насквозь — разве что подойдёшь достаточно близко, чтобы заглянуть вниз. Дома старого города — по ту сторону от нас — сплошь под красными крышами, нагромождённые друг на друга самым причудливым образом, точь-в-точь как на старинных гравюрах Нюрнберга. Прямо над городом высятся руины Уитбийского аббатства, разорённого некогда датчанами, — то самое место, где разворачивается часть сюжета «Мармиона», где девушку замуровали в стене. Поистине величественные, огромные руины, полные прекрасных, романтических уголков; ходит легенда о белой даме, являющейся в одном из окон. Между аббатством и городом стоит ещё одна церковь, приходская, окружённая обширным кладбищем, сплошь заставленным надгробиями. По мне, это самое прекрасное место во всём Уитби — оно возвышается прямо над городом, открывая полный вид на гавань и весь залив вплоть до мыса Кеттлнесс, вдающегося в море. Склон над гаванью настолько крут, что часть берега уже обвалилась, разрушив некоторые могилы; кое-где каменная кладка надгробий выступает прямо над песчаной тропинкой далеко внизу. По всему кладбищу проложены дорожки со скамейками, и люди целыми днями сидят там, любуясь прекрасным видом и наслаждаясь морским бризом. Сама буду частенько сюда приходить работать. Собственно, пишу эти строки прямо сейчас, положив книжку на колени и слушая беседу трёх стариков, устроившихся рядом. Похоже, они целыми днями только этим и заняты — сидят здесь наверху и разговаривают.
Внизу раскинулась гавань, а на дальней стороне тянется в море длинная гранитная стена, изогнутая на конце, посреди которой стоит маяк. Снаружи её опоясывает тяжёлый волнорез. С ближней стороны волнорез изгибается локтем в противоположную сторону, тоже завершаясь маяком. Между двумя молами открывается узкий проход в гавань, внезапно расширяющийся дальше.
Во время прилива вид чудесен, но с отливом всё мелеет почти до нуля, оставляя лишь русло Эска, бегущего между песчаными отмелями с редкими камнями. За пределами гавани с этой стороны на полмили тянется огромный риф, чей острый край выступает прямо из-за южного маяка. На самом конце его установлен буй с колоколом, раскачивающийся в непогоду и разносящий по ветру заунывный звон. Здесь бытует легенда: когда гибнет корабль, в море слышится колокольный звон. Надо непременно расспросить об этом старика — вот он направляется сюда...
Забавный старик. Должно быть, невероятно стар — лицо всё узловатое и морщинистое, точно древесная кора. Говорит, будто ему без малого сто лет, и будто служил моряком в гренландском рыболовном флоте ещё во времена Ватерлоо. Боюсь, натура он весьма скептическая — на расспросы о морских колоколах и Белой даме из аббатства ответил довольно резко:
— Не стал бы я себя этим утруждать, барышня. Всё это давным-давно устарело. Не скажу, будто никогда такого не было, но скажу твёрдо: при моей жизни не бывало. Годится это для приезжих да туристов и им подобных, а не для такой славной барышни, как вы. Эти пешеходы из Йорка да Лидса, что вечно жуют копчёную селёдку да пьют чай, да высматривают, где купить гагат подешевле, — они кому угодно поверят. Самому вот интересно, кому охота их обманывать — даже газеты, и те полны глупой болтовни.
Показалось, что от него можно узнать немало любопытного, а потому последовала просьба рассказать о китобойном промысле в старину. Он как раз собирался начать, когда пробили часы — шесть вечера, — и старик, с трудом поднявшись, произнёс:
— Пора мне домой, барышня. Внучка не любит, когда её задерживают к чаю, а мне ещё карабкаться по ступеням — уж больно их много; да и сам я, по часам судя, изрядно проголодался.
Он заковылял прочь, и было видно, как торопится, насколько позволяют силы, вниз по ступеням. Эти ступени — примечательная местная достопримечательность: ведут от города прямо к церкви, сотни их — точное число неведомо, — вьющихся изящным изгибом; уклон настолько плавный, что лошадь легко прошла бы вверх и вниз. Полагаю, изначально они как-то связаны с аббатством. Пора и самой возвращаться домой. Люси отправилась с матерью с визитами, а поскольку визиты чисто протокольные, сопровождать их не стала. К этому часу они уже, должно быть, дома.
1 августа. — Поднялась сюда час назад вместе с Люси, и завязалась презанятнейшая беседа со старым знакомцем да двумя его неизменными спутниками. Он у них явно в роли непререкаемого авторитета, и, судя по всему, в своё время был человеком весьма властным. Ничего не признаёт, всех переспорит. Не сумев переубедить словами — запугивает, а молчание оппонентов принимает за согласие со своими взглядами. Люси, в белом батистовом платьице, выглядела прелестно — с тех пор как приехала сюда, у неё чудесный румянец на щеках. Заметила, что старики не мешкали, поспешив устроиться поближе к ней, стоило нам присесть. Она удивительно мила со стариками — думаю, все они влюбились в неё с первого взгляда. Даже мой знакомый старик сдался, не стал ей возражать, зато удвоил внимание ко мне. Навела разговор на местные легенды, и он тотчас пустился в целую проповедь. Постараюсь запомнить и записать дословно:
— Всё это одна глупая болтовня, целиком и полностью, вот что это есть, и ничего больше. Эти запреты да наветы, призраки да лешаки, да прочая нечисть годятся разве что ребятню да истеричных баб пугать. Сплошные пузыри воздушные. И они, да всякие знаки да предзнаменования, всё это выдумано попами да писаками зловредными, да зазывалами железнодорожными, чтобы стращать простофиль да заставлять людей делать то, к чему сами они не расположены. Меня от одной мысли об этом зло берёт. Мало им печатать ложь на бумаге да проповедовать с амвона — так ещё и на могильных камнях норовят её высечь! Погляди вокруг, в любую сторону: все эти камни, гордо задирающие головы, насколько хватает сил, — а сами того гляди повалятся под тяжестью написанной на них лжи. «Здесь покоится тело» или «Священной памяти» — написано на всех подряд, а ведь почти в половине из них тел вовсе нет; и памяти этой самой никто ни на грош не заботится, не то что священной. Всё сплошная ложь, ложь того или иного сорта! Ей-богу, вот будет потеха в Судный день, когда они полезут наверх в своих саванах, все перепутавшиеся, да ещё норовя приволочь с собой могильные камни в доказательство собственной добродетели — иные трясущиеся да дрожащие, руки от долгого лежания в море такие скользкие да задубелые, что и камня своего не удержат.
По самодовольному виду старика, по тому, как он оглядывался в поисках одобрения приятелей, стало ясно: он попросту красуется, — и потому, дабы поддержать разговор, последовала реплика:
— Ну что вы, мистер Суэйлс, не может же это быть всерьёз! Неужели все эти надгробия сплошь неправда?
— Ещё бы! Найдётся, положим, десяток-другой не совсем лживых — разве что покойника чересчур уж расхваливают; ведь находятся люди, что бальзамную чашу за целое море принимают, лишь бы своя была. Всё это сплошная ложь. Вот поглядите сюда: вы человек здесь приезжий, видите это кладбище? — Я кивнула, сочтя за лучшее согласиться, хотя диалект его понимала не вполне, разобрав лишь связь с церковью. Он продолжил: — И воображаете, будто под всеми этими камнями лежат себе люди, аккуратно да чинно уложенные? — Снова кивок в ответ. — Вот тут-то и кроется ложь. Да добрая половина этих могил пуста, точно табакерка старого Дана в пятницу вечером. — Он подтолкнул локтем одного из приятелей, и все дружно рассмеялись. — И как же иначе, скажите на милость? Поглядите вот на этот, самый дальний от скамьи: прочтите-ка!
Я подошла и прочла:
«Эдвард Спенслэ, капитан торгового флота, убит пиратами у берегов Андреса, апрель 1854 года, 30 лет от роду».
Вернувшись на место, услышала продолжение мистера Суэйлса:
— И кто же, интересно, привёз его домой упокоить здесь? Убит у берегов Андреса! А вы вообразили, будто тело под камнем лежит! Да я вам десяток назову, чьи кости покоятся в гренландских морях, — он указал на север, — или где там их течением разнесло. Вон сколько камней вокруг — молодыми глазами разберёте мелкую печать этой лжи прямо отсюда. Вот этот Брейтуэйт Лоури — знавал его отца, погибшего на «Лайвли» у берегов Гренландии в двадцатом году; или Эндрю Вудхауз, утонувший в тех же водах в семьдесят седьмом; или Джон Пакстон, утонувший у мыса Фэруэлл годом позже; или старый Джон Роулингс, чей дед плавал со мной, утонувший в Финском заливе в пятидесятом. Думаете, все эти люди ринутся в Уитби, когда труба вострубит? Сильно в этом сомневаюсь! Скажу вам, соберись они здесь все разом, такая бы началась толкотня да свалка — точь-в-точь как в старину на льду, когда мы дрались друг с другом от рассвета до заката да перевязывали порезы при свете северного сияния.
Судя по всему, это была местная шутка, поскольку старик закудахтал от смеха, а приятели с удовольствием подхватили.
— Но, — заметила я, — разве не заблуждаетесь вы, исходя из предположения, будто все бедные покойники — или их духи — вынуждены будут тащить свои надгробия с собой в Судный день? Неужели считаете это действительно необходимым?
— А для чего же тогда эти камни ставят, скажите на милость, барышня!
— Полагаю, чтобы порадовать родственников.
— Чтобы порадовать родственников, полагаете! — произнёс он с нескрываемым презрением. — Много ли радости родственникам знать, что над покойным написана ложь, да ещё всякому в округе известно, что это ложь? — Он указал на плиту у наших ног, положенную плашмя у самого края обрыва, служившую основанием для скамьи. — Прочтите-ка ложь на этой плите, — сказал он. Буквы были перевёрнуты относительно моего места, но Люси сидела прямо напротив и, наклонившись, прочла:
«Священной памяти Джорджа Кэннона, скончавшегося в надежде на славное воскресение 29 июля 1873 года, упав со скал у Кеттлнесса. Памятник воздвигнут скорбящей матерью её горячо любимому сыну. „Он был единственным сыном своей матери, а она была вдовою“».
— Право же, мистер Суэйлс, не вижу здесь ничего забавного! — произнесла она с полной серьёзностью, даже некоторой строгостью.
— Ничего забавного не видите! Ха-ха! Да оттого лишь, что невдомёк вам: скорбящая эта мать была настоящей ведьмой, ненавидевшей сына за то, что тот уродился калекой — сущим хромоножкой; а он в ответ ненавидел её настолько, что покончил с собой, дабы не досталась ей страховка, что оформила на его жизнь. Снёс себе едва не полголовы из старого мушкета, коим ворон пугали. Только не ворон он в тот раз спугнул, а мух да ос слетелось на него после. Вот так и свалился со скал. А что до надежды на славное воскресение — сам не раз слыхал от него, как надеется он попасть в ад, ведь мать его была настолько благочестива, что уж наверняка угодит в рай, а попадать туда же, где она, вовсе не желал. Так разве не сплошная ложь этот камень, спрошу я вас? — он постучал по плите тростью. — То-то будет потеха самому архангелу Гавриилу, когда Джорди запыхавшись поднимется по ступеням с надгробием на горбу, требуя принять его в качестве доказательства!
Не найдя что ответить, я промолчала, но Люси перевела разговор, поднимаясь на ноги:
— Ах, зачем вы нам это рассказали? Это моё любимое место, а теперь придётся сидеть прямо над могилой самоубийцы!
— Не повредит вам это, милая моя; глядишь, бедняге Джорди только в радость будет такая хорошенькая девица у него на коленях посидеть. Вреда никакого. Да я сам здесь почитай двадцать лет то и дело сижу, и никакого вреда не приключилось. Не тревожьтесь о тех, кто под вами лежит — или вовсе не лежит там! Вот когда увидите, как все надгробия разбегутся прочь, а место опустеет, точно жнивьё после жатвы, — тогда самое время пугаться. Вон уже и часы бьют, пора мне. Моё почтение, дамы! — и заковылял прочь.
Мы с Люси посидели ещё немного, любуясь открывшейся красотой, взявшись за руки; она снова принялась рассказывать про Артура и предстоящую свадьбу. Отчего-то на душе от этого сделалось немного тоскливо — целый месяц от Джонатана ни весточки.
В тот же день. Поднялась сюда одна — очень уж тоскливо на душе. Письма для меня не оказалось. Надеюсь, с Джонатаном ничего не случилось. Часы только что пробили девять. Видны рассыпанные по всему городу огоньки — где-то рядами, где улицы, где поодиночке; тянутся вверх вдоль Эска и теряются в изгибе долины. Слева обзор обрывает чёрная линия крыши старого дома рядом с аббатством. Где-то позади, на полях, блеют овцы с ягнятами, а внизу, по мощёной дороге, раздаётся цокот ослиных копыт. На пирсе играет оркестр резковатый вальс в ровном темпе, а чуть дальше по набережной, в переулке, проходит собрание Армии спасения. Оркестры друг друга не слышат, но отсюда, сверху, слышны оба разом. Интересно, где сейчас Джонатан и думает ли обо мне! Как хотелось бы, чтобы он оказался здесь.
Дневник доктора Сьюарда
5 июня. — Случай Ренфилда становится всё занимательнее по мере того, как удаётся лучше понять этого человека. У него весьма ярко развиты определённые качества: себялюбие, скрытность, целеустремлённость. Хотелось бы разобраться, в чём именно состоит цель последнего качества. Судя по всему, имеется какой-то определённый, продуманный план, но какой именно — пока остаётся загадкой. Искупающая черта его натуры — любовь к животным, хотя проявляется она порой настолько причудливо, что порой закрадывается подозрение: не просто ли это аномальная жестокость. Питомцы у него самые необычные. Сейчас всецело поглощён ловлей мух, накопив их такое количество, что пришлось сделать замечание. К удивлению, вспышки ярости, ожидаемой прежде, не последовало — он воспринял вопрос с полной серьёзностью. Немного подумав, спросил: «Дадите три дня? Уберу их все». Разумеется, согласие было дано. Необходимо продолжать наблюдение.
18 июня. — Внимание переключилось теперь на пауков — в коробке уже содержится несколько весьма крупных экземпляров. Продолжает кормить их мухами, число которых заметно убывает, хотя половину собственного пайка он тратит на приманивание новых мух в комнату.
1 июля. — Пауки теперь доставляют не меньше хлопот, чем прежде мухи, и сегодня пришлось потребовать избавиться от них. Известие это весьма опечалило, так что пришлось смягчить требование — хотя бы часть сократить. Согласился с радостью, получив прежний срок на сокращение поголовья. Крайне неприятное зрелище довелось наблюдать в его присутствии: в комнату влетела омерзительная жирная падальная муха, разжиревшая на какой-то падали, — он поймал её, торжествующе подержал несколько мгновений между пальцами и, прежде чем удалось помешать, отправил прямиком в рот и съел. Последовал выговор, на что он спокойно возразил: муха, дескать, весьма вкусна и полезна — в ней жизнь, сильная жизнь, дающая жизнь и ему самому. Мысль эта — или, вернее, её зачаток — засела в голове крепко. Нужно проследить, как именно он избавится от пауков. Судя по всему, в голове его зреет некая серьёзная проблема — он постоянно ведёт записную книжку, делая туда пометки. Целые страницы заполнены цифрами, обычно отдельными числами, суммируемыми небольшими группами, а затем итоги вновь складываются — точь-в-точь как ревизор, «подбивающий баланс», по выражению счетоводов.
8 июля. — В его безумии есть своя система, а зачаточная мысль в собственной голове всё разрастается. Скоро оформится в полноценную идею, и тогда, о бессознательное мышление, придётся уступить дорогу твоему сознательному собрату! Несколько дней держался в стороне от своего подопечного, дабы уловить возможные перемены. Всё осталось по-прежнему, разве что расстался с частью питомцев, обзаведясь новым. Удалось раздобыть воробья, уже частично приручённого. Способ приручения прост — количество пауков уже заметно уменьшилось. Оставшихся, впрочем, кормит на славу, по-прежнему приманивая мух собственным пайком.