Призрак: Отряд

Пролог

Последний раз я был счастлив в десять лет. В канун Рождества, на коленях у отца, слушая его твёрдое: «Завтра будет самый лучший день». Я верил. Я ему всегда верил. Но в тот раз он меня обманул. Это был худший день в моей жизни.

На следующий день родители уехали по делам. С нами осталась соседка. Они обещали вернуться к ужину и привезти торт. Дверь закрылась. Их шаги затихли в лифте. Они не вернулись. Никогда.

Пришли чужие люди. Объяснили что-то соседке, тихо, но я услышал: «...авария...», «...не справились с управлением...», «...забираем в приют...». Они помогли нам одеться и пошли к выходу. Но тут я вспомнил про белую кружку с логотипом BTS, мою, в которой было всегда самое вкусное какао. Чья-то рука схватила меня за локоть, резко потянув за собой. А кружка, которая стояла на краю стола, упала на пол и разбилась о кафель на мелкие осколки. Как и моя жизнь после. Этот звук похоронил «до». И моё детство.

Потом был приют. Недолго, пару месяцев. Но нас разлучили с братом и сестрой почти сразу, как приехали туда, из-за разницы в возрасте. Не могу забыть, как братик плакал. Хорошо, что сестрёнка пока не понимала, что происходит, и тихо спала на руках у одной из женщин. Был поздний вечер, поэтому даже не проснулась, когда нас забирали.

А потом меня перевели в другое место: казармы и лаборатории Системы. Поселили в комнату с ещё семью ребятами. Химия работала на остальных исправно: их тела крепли и росли, обрастая стальной мускулатурой, голоса грубели, они даже выглядеть стали старше своих лет и агрессивнее. Как я позже узнал, тестостерон у них был повышен. А на мне программа дала генетический сбой. Мускулатура осталась жилистой и выносливой, но не раздалась вширь, не набрала массу и сильно выраженный рельеф. Вместо этого волосы стали платиново-белыми, кожа более светлой и ровной, а глаза приобрели глубокий, неестественный сиреневый оттенок. Андрогинная внешность, которую я ненавидел. Я не стал оружием в их понимании. Я стал ошибкой в двенадцать лет, сбоем. На их фоне я выглядел неправильным. И этого было достаточно. В казарме эта чуждость сделала меня мишенью. Я научился уходить в себя, отключаясь от реальности. Зато мой мозг, отточенный отчаянием, схватывал всё: тактику, языки, коды. Я должен был стать лучшим, чтобы выжить, чтобы меня оставили в покое. И я им стал.

И тогда же, в тринадцать, я впервые взломал базы Системы. На самом деле не взломал, а просто получил допуск, когда решили, что я готов работать с информацией. Нашёл Минсо и Юну, брата и сестрёнку. Увидев в их файлах холодные пометки «высокий потенциал», я испугался и разозлился. Обычно Система забирала детей в двенадцать-четырнадцать. Я попал раньше, потому что во мне разглядели что-то особенное. Не важно, что именно, просто так получилось. Минсо и Юна были слишком малы на момент смерти родителей: семь и три. Поэтому их не тронули, просто занесли в базу и стали ждать, когда подрастут. Гены не врут: если подошёл я, могли подойти и они.Всю ночь, стиснув зубы, я вписывал в их цифровые досье ложные болезни, снижал показатели, создавал призрак неадаптивности. Я вычеркнул их имена из потенциальных активов списков Системы. Это была моя первая настоящая победа. Тихое и никому неизвестное спасение.

В четырнадцать я стал Призраком. Не только голосом в наушниках, что возвращал отряды целыми, но и тем, кто лично участвовал в операциях. Я полевой аналитик. Это значит, что должен был подготовить операцию и провести её на месте. Сперва в меня не верили из-за внешности. Ну, это нормально, я бы тоже не поверил, если бы такое мелкое недоразумение увидел.

В пятнадцать меня закопали заживо. Я ошибся. Враги, месть, гроб, шум падающей земли сверху. Меня спасли, но появилась фобия. Я не боюсь тесных помещений. Боюсь оказаться запертым в чём-то похожем на гроб, и если это случится, то накрывает паника. Это единственный мой нелогичный страх.

В шестнадцать я забрал управление проектом, который начал идиот-аналитик ранга B. Он не учёл их психику, а это самая необъяснимая и одна из самых важных переменных в людях. Мне же пришлось довести до конца то, что он начал: четырнадцать девушек, лучших в своих сферах, превращали в солдат, в парней ростом под два метра с развитой мускулатурой. Они подходили под проект намного лучше остальных. Женское тело менее эффективно из-за гормональных всплесков в течение месяца и скачков эмоций, кроме того, физическое развитие идет сложнее. Но при этом они были одними из лучших в своём деле. Как же глупо это было делать! А ведь я знал ещё с детства, что их настоящая сила была не в мышцах. Женская хитрость и адаптивность могут переиграть грубую силу. Но изменить уже ничего не мог, только смотреть, как они ломаются под чужие стандарты. Я спасал им жизни, калеча навсегда. Процесс уже нельзя было остановить и откатить назад без риска убить их.

Двоих из них, Сокола и Молота, я помог вывести к их братьям, дезертирам Системы. Ну как дезертирам... Это не был побег в привычном смысле, я просто дал им цель, когда они почти сломались и были готовы закончить всё сами. Братья стали причиной жить, а Система узнала позже. Возвращать не стали: в них влили слишком много ресурсов, а ликвидировать было невыгодно. Вместо этого их оставили в покое. Точнее, сделали вид, что забыли, а на самом деле им тайно подкидывали мелкие задачи с оплатой — настолько незначительные, что гонять ради них отряд было бы расточительством. Они до сих пор верят, что сбежали из Системы, не знают, что всё ещё работают на неё.

В семнадцать меня официально комиссовали. Повод нашёлся легко: два года я скрывал последствия той ночи в гробу, но травма клаустрофобии всё же всплыла в отчётах психологов, точнее, мы позволили ей всплыть. Но это мелочи. Теперь для большинства я стал браком, но для тех, кто знал моё настоящее дело, я стал приманкой. Я согласился сам. Это был самый быстрый способ найти предателей. А Система не убивает без необходимости. Она просто отпускает, адаптируя для мирной жизни, но если понадоблюсь, то снова использует. Мне вручили папку, в которой были ключи от квартиры на окраине мегаполиса, банковская карта и безупречный пакет документов на моё настоящее имя. Двадцать девятое октября, день моего рождения. Биография, вшитая во все базы: вундеркинд с двумя дипломами в семнадцать, ученик закрытой школы. Легенда для одинокой жизни, но условие было одно: молчать. Если информация попадёт в СМИ или интернет, то жить мне останется не больше суток. Так мне сказали. Будем считать, что я поверил. Хотя, зная Систему, ликвидация — это крайний случай, может быть просто изоляция от мира. Ну и, конечно, опекуны, куда без них. Семья оперативников в соседней квартире, которые уже на «пенсии», но по факту живут и работают, как обычные люди. Официально я сам справиться не могу. Ага, конечно! Но бумагам виднее.

И вот я стою на пороге. Чужой город за окном, чужая жизнь впереди. Квартира, легенда и роль одинокого подростка, который слишком много знает, чтобы его не заметили. Мне семнадцать. Я стратег, запертый в теле с платиновыми волосами и сиреневыми глазами. Моя внешность — это не такая уж редкость, для айдола, но для оперативника уже повод не воспринимать всерьёз. Сколько же проблем из-за этого было и насмешек.

Теперь моя миссия не спасти отряд, а просто выжить в тишине и ждать.

А где-то в этом же мире живут Сокол и Молот, а также ещё двенадцать изменённых, моё самое чудовищное творение и единственное оправдание. И мои братик с сестрёнкой тоже. Как я хочу с ними встретиться...

Но хватит о прошлом, игра началась. Теперь нужно только дождаться следующего шага тех, кто должен прийти за мной...

Глава 1 Первый провал после Системы

Квартира оказалась маленькой. Я прошёлся из прихожей в комнату, из комнаты на кухню, в ванную и обратно. Везде было чисто, пусто и тихо. Тишина здесь была другая — не натянутая, а спокойная. Я сел на кухонный стул и просто сидел, глядя на белую дверцу холодильника. Надо было что-то делать. У меня давно не было свободного времени, а тут появилось. Надо же чем-то его занять. Первое, что пришло в голову, было печенье. Такое, с глазурью, из детства. Идея показалась глупой, но другой пока не было.

А раз решил, то точно надо пойти и купить. Тем более у меня сегодня день рождения. И я пошёл в ближайший супермаркет. Полки, свет, музыка. Всё яркое и шумное. Нашёл ту самую пачку. Она была точно такой же, только медвежонок на ней как-то потускнел. Купил её, расплатившись деньгами с карточки, выданными мне Системой, и понёс домой. Там было и другое, но я захотел вспомнить именно это, как в детстве. Решил, что у меня ещё много времени, и другое попробую потом.

Дома положил пачку на стол. Долго с ней возился. Сначала не мог найти, с какого конца вскрывать, потом просто разорвал целлофан, чуть не рассыпав всё печенье. Почти уронил, но удалось поймать. И наконец высыпал его в тарелку. Оно лежало горкой, и от него пахло ванилью и шоколадом. Включил чайник и ждал, пока он закипит, наблюдая за пузырьками внутри него. Он зашипел, потом заурчал, и это урчание стало единственным звуком во всей квартире. И тут вспомнил, что у меня нет чая в доме. И кофе тоже нет. Ну и ладно, так попью.

И в этот момент, ровно когда раздался тот самый щелчок, когда отключается чайник, и пар повалил из носика, в дверь позвонили.

Звонок был коротким. Я очень удивился. Никто не должен был звонить. У меня пока что нет знакомых в городе. Я, конечно, ждал, что рано или поздно ко мне подойдут, но не так же нагло! Не в первый день и уж точно не в мою квартиру, где за стеной живут мои опекуны. Если бы они оказались дома, то просто скрутили бы угрозу ещё на пороге. Те, кто должен был прийти, сначала наблюдают, изучают, а потом уже выходят на контакт. Где-нибудь на улице, в кафе, может, в парке. Но чтобы вот так сразу, без разведки, да ещё и в дверь звонить. Это было слишком глупо для них. Значит ничего страшного, надо открывать. Пусть думают, что я глупый и наивный, и не разбираюсь в обычной жизни и людях. Поэтому я и открыл, решив, что за дверью вряд ли стоит кто-то опаснее соседа.

За дверью стоял незнакомец. Обычный мужчина в синей ветровке. Невзрачный даже, я бы сказал.

— Я, кажется, не…

В шею, чуть ниже уха, вонзилось что-то острое и холодное. Больше похоже на удар, чем на укол. Я отшатнулся, но было уже поздно. В глазах потемнело почти сразу, как-то неестественно быстро, как будто выключили свет. Горло сдавила тугая, невидимая удавка, каждый вдох давался с трудом. Комната накренилась и поплыла. Ноги подкосились, а пол ушёл из-под ног. Услышал, как чайник на кухне перестал шуметь. Последним, что почувствовал перед тем, как всё поглотила чернота, был сладковатый запах печенья. Я его даже не попробовал.

Сознание вернулось. Первое, что услышал, был монотонный гул двигателя, а потом почувствовал вибрацию, шедшую от пола, холод и скованность в запястьях. Меня везут. Я в плену.

Приоткрыл глаза, не шевелясь, заставив дыхание оставаться ровным. Прямо перед лицом была решётка. Осторожно огляделся и понял, что я в клетке. И тут услышал голоса:

— …он и есть тот самый уценённый товар? — спросил один голос, молодой, с ленивой усмешкой. — Не похож. Сопляк какой-то.

— По описанию — это он, — ответил второй, судя по голосу старший и совершенно безразличный. — Белые волосы, сиреневые глаза. Генетический брак, списанный из какой-то лаборатории.

— И что, он и правда того…?

— Регенерация, да. И сила не по виду. За такие диковинки на «Яме» хорошие деньги дают. Особенно если выживать будет.

«Яма». Подпольные бои. Всё встало на свои места с леденящей ясностью. Меня похитили для боёв. Ну да, конечно, не кофе же пригласили попить... Но странно, я других гостей ждал. Кто же просчитался из наших? И сработали же быстро и грубо. Как назло, никого не было рядом. Ну всё... Они меня потеряли.

Аккуратно осматриваюсь и вижу ещё одного бедолагу. Рядом с клеткой, на полу фургона, лежал другой пленный, спиной ко мне. Большой, с мощными, даже в бессознательном состоянии, плечами. Его руки были грубо скручены за спиной. Видимо, похитители не удостоили даже клетки, посчитав, что менее опасен, чем я. Может, просто уличный боец. А я… я был особенным. Поэтому клетка и кандалы.

Перевёл взгляд к голосам. У задних дверей, на ящиках, сидели двое охранников. Те самые. Один, помоложе, держал в руках телефон, другой, постарше, пил воду из пластиковой бутылки, смотря перед собой в одну точку. Они просто выполняли работу. Доставляли живой груз.

Я снова закрыл глаза, притворившись, что всё ещё без сознания. Что же делать? Пожил спокойно, называется...

Глава 2 Подарок на день рождения

Туман в голове не проходил полностью, тело было как чужое. Я лежал неподвижно, притворяясь, что так и не пришёл в сознание, и слушал. Гул двигателя, вибрация пола, жужжание телефона младшего охранника.

Внезапно двигатель взревел на повышенных оборотах, а сразу за этим резкий, пронзительный визг тормозов. Меня швырнуло вперёд, наручники сильнее впились в запястья. Металл кузова скрежетнул, фургон дёрнулся и замер.

— Ё-моё! Козёл! — рявкнул из кабины водитель, открывая со скрипом дверь. — Совсем обалдел?! Щас я этому... — начал он, вылезая наружу.

Снаружи, у кабины, послышались приглушённые звуки: короткий, оборванный возглас, глухой удар и звук волочения чего-то тяжёлого по асфальту, а потом всё затихло. Вывод был очевиден даже сквозь туман в голове: фургон остановили, водителя нейтрализовали. Быстро, профессионально и очень знакомо.

Тишина на три секунды. Потом послышался лёгкий скрип, и кто-то осторожно забрался в кабину через уже открытую дверь. Шаги были лёгкими, крадущимися. В грузовом отсеке охранники встрепенулись. Молодой, тот, что сидел поближе к кабине, шагнул к решётчатой перегородке.

— Эй! Ты там! Что происходит? — в его голосе послышалась паника.

В ответ из-за решётки донеслись два быстрых, едва слышных «пффт». Охранник дёрнулся, схватился за шею, глаза его округлились от непонимания. Он беззвучно осел на пол. Второй охранник, у задних дверей, только начал поворачиваться. Новый «пффт». И он вскрикнул, роняя оружие и хватаясь за бок, сполз по стенке, а его дыхание стало частым и свистящим. Транквилизаторы. Умно. Кто-то из моих коллег готовил операцию. Но не меня же вытаскивают, вряд ли. Видимо, второго, кто рядом лежит.

Тишина снова накрыла фургон, нарушаемая только этим тяжёлым, неровным хрипом. За решёткой кабины зашевелилось. Послышался тихий щелчок отмычки, потом второй. Замок на двери из кабины сдался. Створка приоткрылась, и в проёме показался человек в тёмной тактической экипировке. Клинок?! Один из семи моих бывших сослуживцев и соседей по комнате в приюте. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по второму пленному, затем метнулся к клетке. Он замер, и на его обычно невозмутимом лице промелькнуло что-то вроде удивления. Он узнал меня. Не подав виду, отвернулся и потянулся к внутреннему замку задних дверей фургона. Ещё один щелчок, и двери с глухим стуком отъехали в сторону.

В проёме, на фоне тусклого уличного света, стояли двое: Гром, напряжённый, как пружина, и за его спиной массивный силуэт Молота. Они быстро заскочили внутрь. Гром тут же наклонился над вторым пленником, приложил пальцы к его шее.

— Наш. Жив. Под снотворным, — его голос был низким и ровным, но в нём слышалась сдержанная ярость. — Молот, забирай.

Молот шагнул вперёд и начал поднимать второго пленника, которым оказался... Сокол?! Точно! Чёртов транквилизатор, как я сразу не понял и не заметил маркеры третьей попытки.

— Клинок, помоги, — бросил Молот, не отрываясь от процесса.

Клинок тут же подскочил, подхватив Сокола под плечи. Вместе они подняли его. И в этот момент, когда их движения синхронизировались, Молот бросил беглый, непроизвольный взгляд на мою клетку. Я увидел, как его глаза на миг остановились, как в них промелькнуло что-то острое и знакомое — не просто любопытство, а узнавание и… ненависть. Ожидаемо. Но губы его сжались, и он тут же отвернулся, уставившись в пол, будто ничего не видел. Он узнал и промолчал.

А Гром тем временем подошёл прямо к клетке. Луч его фонаря ударил в лицо и замер, слегка подрагивая. Наступила пауза.

— Твою ж… — выдохнул он. — Призрак. Какого хрена тут происходит?!

— Забираем? — коротко, по-деловому уточнил Клинок, уже переложив вес Сокола на себя.

Гром замер на секунду, его взгляд пробежал по клетке, кандалам, моему лицу.

— Забираем, — отрезал он. — Молот, Клинок, давайте выносите этого придурка. А Призрака я беру. У нас тридцать секунд. Штурман, дверь!

Гром щёлкнул фонарём, закрепив его на разгрузке. Времени не было. Он присел у клетки, открыв её, его рука в тактической перчатке впилась в куртку на моей груди, вторая в ремень. Рывок. Меня вырвало из клетки. Я рухнул на пол фургона, сильно ударившись, боль пронзила ключицу. Мои ноги дёрнулись, но не нашли опоры. В полёте как бы сложно сгруппироваться... Гром видел это, но его руки уже двигались дальше, без паузы, как по отработанной схеме. Он наклонился, перехватил меня, и его плечо жёстко упёрлось под диафрагму. Мир кувыркнулся. Я повис на его плече, голова закружилась от резкого движения и прилива крови.

Клинок и Молот, уже подняв Сокола, быстрым шагом направились с ним к выходу.

— Выдвигаемся! — бросил Гром и рванул вслед за ними.

Я болтался на его плече, мир качался в такт его бегу. Мелькнул под ногами последний клочок грязного металла пола фургона, а потом резкий переход в темноту и холод. Холодно же! Почти ноябрь. В нескольких метрах, с двигателем на холостых, стоял микроавтобус с открытой боковой дверью. Молот и Клинок уже загружали туда Сокола. Гром подбежал, сбросил меня с плеча на заднее сиденье. Я шлёпнулся на кожаную обивку. Дверь захлопнулась, заглушив все звуки. Спереди хлопнули двери кабины, двигатель взревел, и мы рванули с места.

Сидел, привалившись к холодному стеклу, смотрел, как за окном плывут, расплываясь в глазах, огни ночного города. Гром молча смотрел вперёд. Шок, холод и остатки наркоза сменились тихой, внутренней дрожью. Но не от страха, а от того, что рухнула только что построенная стена одиночества. Узнали те, кого не ждал сегодня увидеть. Узнал и тот, кто должен был ненавидеть больше всех, но промолчал.

Мы свернули на ухабистую грунтовку, потом резко остановились. Ворота, ещё поворот, и тишина. Двигатель заглох. Снова подхватили под руки, вывели, повели внутрь здания. Запах бетона, старой пыли и… еды. Готовой еды.

Усадили на ящик, кто-то подал в руки кружку с чем-то дымящимся. Кто именно, я не понял, голова ещё кружилась, увидел только руку.

— Пей и отогревайся, мелкий, — судя по голосу, чай мне дал Берсерк, только он называл так меня, с такой интонацией.

Взял кружку, но не пил. Просто смотрел на пар, поднимающийся над тёмной жидкостью. Сокола куда-то увели. Вокруг суетились тени прошлого, которые теперь, по иронии судьбы, стали спасителями. Никогда не верил в судьбу или удачу, а они есть. И сегодня они преподнесли мне хороший подарок на день рождения. Сидел здесь, на их базе. Не в новой жизни, не на боях, а в грубой, но прочной реальности старой. Ирония была настолько горькой, что чуть не рассмеялся. Вместо этого просто сжал кружку в ладонях, чувствуя, как её тепло, первое за этот долгий день, медленно проникает в окоченевшие пальцы. Я наконец-то попью чай. Только без печенья.

Глава 3 Новая старая команда

Я сидел на ящике, и пар от кружки стлался в холодном воздухе, скрывая моё лицо. Тишина в подвале была напряжённой, пока голос Грома не разорвал её.

— Феникс, к нему, проверь состояние. Клинок, обыщи, чтоб проблем не было потом.

Приказ командира даже не звучал как приказ. Это была констатация факта, и факт немедленно стал реальностью.

Передо мной опустился на корточки человек, от которого пахло антисептиком. Феникс, медик этого отряда. Я для него сейчас был всего лишь набором симптомов, не более. Его пальцы нашли на моей шее точку укола. Он надавил на неё, и по телу пробежала дрожь, а к горлу подкатила тошнота.

— Дыши, — сказал он ровно, глядя мне в глаза, но видя только реакцию зрачков на свет. — И не пытайся говорить. У тебя пульс зашкаливает.

Сбоку материализовался Клинок, рукопашник, превративший своё тело в орудие. Его руки скользнули по моим бокам, под мышками, вдоль рёбер — быстро, жёстко, без лишнего нажима. Это был не обыск. Это была диагностика угрозы. Он не искал оружие — он выявлял его отсутствие.

— Чисто, — бросил он через плечо Грому, не глядя на меня. — Только химия в крови. Дерьмовый состав, кстати. Могли и сердце остановить.

Айсберг, аналитик, мой коллега, откинулся на своём ящике чуть поодаль. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь меня. Я чувствовал, как он уже раскладывает моё появление по полочкам, строит гипотезы, ищет логические нестыковки. Для него я перестал быть человеком. Я стал оперативной задачей.

У стены, залитый мерцающим светом мониторов, Шёпот что-то быстро бормотал в микрофон. Ну, этот как обычно, мысли вслух для себя озвучивает, чтоб работать было легче. Его пальцы мелькали над клавиатурой.

— Глушение активно. Эфир чист. Камеры в радиусе трёхсот метров на цикличной петле. Периметр под контролем, — его голос, тихий и спокойный, долетел из темноты. Он был щитом в цифровом мире, и сейчас этот щит сомкнулся вокруг базы.

У лестницы, спиной к комнате, замер Штурман. Он не просто стоял на страже, а сканировал темноту лестничного пролёта, каждым мускулом ощущая пространство так же, как чувствовал дорогу за рулём. Он был шансом на быстрый отход, и сейчас его роль свелась к одному — убедиться, что этого не потребуется.

В самом тёмном углу, слившись с грудой ящиков, стоял Берсерк. Он молчал, как и раньше, никогда не любил много говорить. Но был готов взорваться от первого неверного звука. Таран отряда, его сокрушительная сила, и сейчас эта сила была сжата в тугой комок, ожидающий команды.

А у дальней стены, на голом бетоне, сидели двое. Сокол и Молот. Им не дали приказов. Соколу надо было прийти в себя, а Молот был рядом, чтоб в случае необходимости помочь или успокоить.

Сокол, снайпер, сидел, сгорбившись, уткнувшись лбом в согнутые колени. Его плечи мелко дрожали.

— Идиот… — доносился из-под прикрывавших лицо рук хриплый, прерывистый шёпот — …сам виноват, кретин… на азарт купился, как последний лох… — шипел он, глядя в пол и яростно потирая запястья. — На слабо взяли… И взяли же, блядь… Совсем обнаглели, твари…

Его слова были обращены не к нам, это был суд над самим собой. В его ругани сквозила не только злость на похитителей, но и злость на себя, уничижительное презрение к собственной оплошности. Его темперамент, его взрывной характер — его же главное оружие — на этот раз подвели. Он попался не потому, что он оказался слабее, а потому, что его заманили, сыграв на его самоуверенности и азарте. И это жгло его изнутри сильнее любого стыда. Розовые пряди в его тёмном хвосте казались в полумраке бледными. Он не смотрел на меня, видимо, боясь сорваться.

Рядом с ним Молот, сапёр. Он сидел прямо, его взгляд был прикован ко мне. Почти не моргал, не шевелился. В его коротких тёмных волосах зелёные пряди казались в полумраке ядовитыми прожилками. Он не произнёс ни слова. Его молчание было оглушительным. В нём не было ярости Сокола. Там была окончательная, ледяная ясность. Он дал мне шанс в фургоне не из милосердия, а отложил расплату. И теперь наблюдал, взвешивал, стоит ли того подаренный ими шанс. Если я допущу хоть одну ошибку, то без раздумий со мной разберётся.

Я сидел, закутанный в чужое одеяло, с пустой кружкой в закоченевших пальцах. Они были отлаженным механизмом, где каждая деталь знала своё место. Гром — командир. Феникс — медик. Клинок — оружейник и боец. Айсберг — аналитик. Шепот — хакер. Штурман — водитель. Берсерк — штурмовик. И двое — снайпер и сапёр, чья настоящая природа была известна только мне и им.

И теперь от меня зависело, что со мной будет. Тепло окончательно ушло из кружки. Стало ясно, что спасение — это всего лишь другая форма плена. И самые прочные решётки были сделаны не из металла, а из общей боли, вины и ненависти, что смотрела на меня двумя парами глаз из темноты. Но у меня есть принципы. Я им должен за спасение. Отработаю, а потом уйду назад, в свою квартиру.

Я поднял голову. Голос, когда заговорил, прозвучал ровным и без дрожи, как будто ничего необычного не произошло. Смотрел прямо перед собой, в пространство над их головами, адресуя слова не конкретному человеку, а всему отряду.

— Спасибо за моё спасение. Я его отработаю. Год моей работы за спасение, думаю, что будет честно. Я полевой аналитик SSS-ранга. Могу быть немного полезен. Регенерация у меня ускоренная: пулевое ранение зарастает за двенадцать часов, если достать пулю, и за двадцать четыре, если телу нужно её вытолкнуть самому. На внешность не смотрите. Я не слабее любого из вас. Помехой не буду. И да. Возражения не принимаются. Я знаю, сколько стою.