Оценить:
 Рейтинг: 0

Красные герои

Год написания книги
2023
Теги
1 2 3 4 5 ... 11 >>
На страницу:
1 из 11
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
Красные герои
Дамир Жаллельдинов

Максиму четырнадцать лет. Он единственный ребёнок состоятельных родителей и привык к комфорту столичной жизни. Мальчика совсем не радует перспектива провести целый месяц в деревне вдвоём с нелюбимым дедушкой. Но события развиваются непредсказуемо: его деда, бывшего учёного, похищают американские шпионы, чтобы получить доступ к секретному советскому проекту по созданию команды супергероев. Стремясь опередить их и спасти родного человека, Максим в одиночку отправляется в рискованное путешествие.

Дамир Жаллельдинов

Красные герои

Содержание данного произведения представляет собой художественный вымысел. События, действующие лица и любые сходства с историческими реалиями случайны. Поведение персонажей, описание событий, явлений, будучи результатом личного видения автора, могут в отдельных случаях показаться неправдоподобными и нелогичными.

Пролог

Сентябрь 1948 года

В углу погружённого в темноту кабинета укромно приютились изящные напольные часы. Их стрелки совсем скоро должны были показать два часа ночи. Мерно покачивался маятник. Тихий звук хода часов, да стук дождевых капель о стекло, лучше слышимый сквозь приоткрытую форточку, казались единственными живыми существами в этом царстве безмолвия. Но только на первый взгляд.

Хозяин кабинета находился тут же. Он сидел за массивным письменным столом, откинувшись на спинку стула и положив руки на подлокотники. Лицо этого совсем ещё не старого, едва перешагнувшего сорокалетний рубеж человека, интеллигентное и умное, уже обильно избороздили морщины. Глаза под очками в тонкой оправе были закрыты, и ни единым движением, ни одним звуком он не выдавал своего присутствия. Со стороны казалось, что мужчина спит.

Но Борис Каганский не спал. Наоборот, его мозг усиленно работал, пытаясь найти выход из сложившегося положения. Ситуация казалась патовой, и чем больше он думал, тем больше им овладевало отчаяние. Гнетущее чувство вины за то, что во многом он сам способствовал такому развитию событий.

Всю сознательную жизнь Борис посвятил науке. Начав с должности младшего научного сотрудника в московском Институте экспериментальной биологии, в конце двадцатых годов молодой, но перспективный учёный уже стал членом коллектива Генетического отделения Медико-биологического института. А директор института, Соломон Левит, стал для него не только учителем, но и другом.

В течение следующего десятилетия советская генетика переживала стремительный рост, а её уровень, как в теории, так и в практическом плане, постепенно достиг самых высоких мировых стандартов. Однако дальнейшее развитие науки резко оборвалось.

Наибольшие гонения на медицинскую генетику развернулись во второй половине тридцатых годов. Карьеры, да и сами жизни многих талантливых учёных оказались поломаны. Соломона Левита исключили из партии якобы за связь с «врагами народа». Припомнили ему и письмо в защиту одного из арестованных друзей, и много ещё чего. В 1938 году судьбу Левита окончательно решил смертный приговор по обвинению в терроризме и шпионаже. Медико-биологический институт был закрыт.

Борис и сам не мог точно объяснить, как ему удалось тогда выжить и не попасть в жернова машины репрессий. Лишь чудом объяснялось то, что он не только избежал тюрьмы, но даже никогда не обвинялся в «протаскивании враждебных теорий» или в «меньшевиствующем идеализме». Возможно, здесь сыграло свою роль, что их с Левитом дороги к тому времени уже разошлись: учитель перебрался в Ленинград, а его ученик остался в столице. К тому же, когда Левита арестовали, Каганский находился в отпуске, отдыхал с супругой в одном из крымских санаториев.

Когда он возвратился в Москву и явился в институт, Борису объявили, что учреждение больше не работает, а весь коллектив распущен. Пришлось искать новое место, просить, изворачиваться, унижаться. Каганскому всегда претило подобное поведение, но обстоятельства вынудили его поступиться собственными принципами. В конце концов Борису удалось получить место на кафедре биологии одного из институтов. А потом началась совсем другая жизнь, вечное притворство, когда он нигде не мог открыто заявить о своих убеждениях и научных взглядах. Но Каганский мужественно терпел всё, что преподносила ему судьба. Терпел не столько ради себя, сколько ради жены, которую безгранично любил и восхищался её умением переносить выпавшие на их долю невзгоды. Борис всё чаще стал благодарить бога за то, что они с женой так и не завели детей.

Такая жизнь могла бы длиться ещё долго, если бы не недавнее решение советского руководства окончательно заклеймить генетику как «буржуазную лженауку» и добить остатки спасшихся во время Большого террора.

Прошедшая около месяца назад сессия Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина явилась спусковым крючком для широкомасштабной кампании по разгрому «идеалистической» биологии в Советском Союзе. А буквально на днях Президиум Академии медицинских наук СССР официально запретил медицинскую генетику. Последовали увольнения генетиков, программы по биологии и генетике в университетах, медицинских и педагогических вузах стали пересматривать и исправлять, научные планы в научно-исследовательских институтах и лабораториях спешно подгоняли под идеологически верные стандарты.

После того, как Бориса также понизили в должности и в придачу лишили премии, он не выдержал. На заседании кафедры Каганский позволил себе сказать лишнее в защиту генетики. Причём сделал это весьма эмоционально и в выражениях, которые при других обстоятельствах вряд ли можно было услышать из уст интеллигентного человека.

Случилось это вчера, и с той минуты он стал всерьёз опасаться за свою жизнь и жизнь супруги. Борис до сих пор ничего не сказал ей, стыдясь своей несдержанности и считая её предательством. После всего, что Вероника вытерпела вместе с ним, он вот так запросто взял и перечеркнул их надежды на дальнейшую более-менее сносную жизнь. Жизнь, которая в любом случае лучше лагерей и смерти.

Сегодня он допоздна задержался на работе с таким расчётом, чтобы жена к его приходу уже спала и ему не пришлось бы смотреть ей в глаза. Борис осторожно пробрался в кабинет. Не раздевшись и не включив свет, он опустился в кресло и придался раздумьям.

Что ж теперь с ними будет?

Из оцепенения его вывел бой часов. Пробило два часа ночи. Каганский вздрогнул, открыл глаза, сел поудобнее. Подумав секунду-другую, он всё же зажёг настольную лампу. Её мягкий желтоватый свет придал кабинету некое подобие уюта. Добротная мебель, со вкусом расставленная стараниями Вероники, книжный шкаф, под завязку набитый научными трудами, бумаги, разбросанные тут и там в рукотворном беспорядке, обычно успокаивали Бориса, вызывая ощущение чего-то давно знакомого и потому безопасного. Но только не сейчас.

Из коридора послышались шаги. Вероника Каганская, женственная, с мягкими чертами лица блондинка, на пару лет моложе мужа, появилась в дверях. В ночной рубашке и накинутом на плечи халате она всегда казалась Борису особенно хрупкой и нежной, каким-то неземным существом, скорее феей из сказки.

При виде жены он невольно улыбнулся, стараясь прогнать тяжёлые мысли. Но ответной улыбки не получил – лицо Вероники выражало недоумение и тревогу.

– Боря, я не слышала, когда ты вернулся… Что такое? Почему ты здесь, почему не идёшь спать?

Каганский поднялся из-за стола и направился к жене, чтобы обнять и поцеловать её.

– Извини, Ника, я просто… мне требовалось подумать, поразмышлять… это по работе, – проговорил он, по-прежнему стараясь не смотреть ей в глаза.

Но та, в свою очередь, почувствовала, что супруг что-то скрывает от неё. Интуиция редко подводила Веронику. Она взяла Бориса за руку и, стараясь не выказывать явно своего страха, попросила:

– Боря, расскажи мне правду, пожалуйста! Ты и вчера вернулся сам не свой, и утром тоже… Что случилось? У тебя неприятности? Не надо скрывать от меня!

Душа Каганского металась в сомненьях. Он понимал, что рано или поздно пришлось бы открыть Нике всё или же ситуация разъяснилась бы против его воли. Но так быстро, так скоро – нет, он морально не готовился к этому. Борис никогда не считал себя особенно смелым человеком, даже наоборот, скромным и застенчивым. У него было не так много друзей, что ещё больше заставляло Бориса дорожить привязанностью Вероники и испытывать к ней трогательное, почти платоническое, чувство, которое не угасало с годами. Он очень боялся разочаровать супругу.

Видя внутреннюю борьбу мужа с самим собой, Вероника решила поступить мудрее и дать ему время собраться с силами. Отпустив ладонь Бориса, она предложила поставить чайник, чтобы за чашкой чая всё спокойно обсудить. Супруг промолчал, что женщина восприняла как знак согласия. Но когда она сделала шаг в сторону выхода из кабинета, Каганский внезапно решился на признание.

Борис порывисто взял жену за плечи и, глядя в её тёмные глаза, дрожащим от волнения голосом произнёс:

– Прости меня, родная! Прости, бога ради! Я виноват! Я предал тебя, предал нас!

На мгновение у Вероники промелькнула шальная мысль о том, что муж ей изменил, но она тут же отбросила её, тем более что Борис тут же пояснил свои слова.

– Ты знаешь, я долго терпел. Долго, Ника! Я думал, всё изменится. Всё потихоньку наладится. И на генетику снова будут смотреть не как на лженауку, бессмысленное разбазаривание времени и бюджетных средств, а как на будущее научной мысли, как на полезное и уважаемое дело. Но они всё никак не угомонятся! Этот шарлатан, псевдоучёный Лысенко и его приспешники! Пока нас всех не раздавят!

Вероника начала понимать, к чему клонит её муж. У женщины перехватило дыхание.

– Мою должность упразднили, а меня самого перевели снова в младшие научные сотрудники. Как мальчишку… как котёнка ногой под зад! После стольких лет!.. Да ещё и премию урезали… В общем, – Борис прервался, чтобы перевести дыхание; в его глазах отражалась боль, – вчера на заседании кафедры я сорвался и наговорил такого…

Каганский перевёл взгляд куда-то в сторону, сначала на стену, потом на пол, стараясь оттянуть финальный момент признания. Вероника терпеливо ждала, не решаясь прервать молчания. Наконец, Борис произнёс:

– …я прошёлся по всем по ним, сказал, что думаю и о Лысенко, и о других… даже о… – он сглотнул комок и внезапно перешёл на шёпот, – о нём.

Отойдя от первого шока, Вероника приблизилась и нежно обняла Бориса.

– Прости меня, Ника! Я глупец, но я… просто не мог больше… – бормотал он, казалось, вложивший все силы в это признание и теперь совершенно разбитый.

– Ничего, Боря. Ничего, родной. Я тебя не виню, – произнесла в ответ его супруга, стараясь говорить спокойно, а у самой все мысли путались от страха.

– Может, нам эмигрировать? – вдруг робко предположил Каганский. – Куда-нибудь в Европу хорошо бы… туда, где понимают… Я уволюсь с работы… Сходим в посольство…

Вероника отстранилась и серьёзно посмотрела мужу в глаза.

– Боря, не шути так! Ты же знаешь, что это очень сложно, и законно сделать вряд ли получится…

– Тогда бежать, Ника! Прямо сейчас, а? Соберём вещи, сядем на поезд, перемахнём границу…

– Ты у меня просто фантазёр, дорогой! – с горькой усмешкой произнесла женщина.

– Да, да… глупости, конечно… – вынужденно признал Каганский.

– Давай я пойду накипячу воды, а ты пока раздевайся и приходи пить чай. Нам нужно подумать, что делать дальше.

Вероника направилась на кухню, а Борис, на ходу развязывая галстук, поплёлся в спальню. Но на середине пути его застал звонок в дверь, прозвучавший словно выстрел в ночной тишине. Каганский вздрогнул, почти подскочил и с ужасом уставился на входную дверь. Они уже всё знают, подумал он, уже пришли. Сейчас их с Вероникой увезут.
1 2 3 4 5 ... 11 >>
На страницу:
1 из 11