Цыгане из Парижа
Николя занял своё место — в третьем ряду, среди других струнных. Он поднёс скрипку к плечу, замер, ожидая первого взмаха дирижёрской палочки.
Люсьен поднял руку. Тишина стала абсолютной.
— Раз, два, три, четыре… — отсчитал он.
И зазвучала музыка.
Николя закрыл глаза и отдался мелодии. Пальцы его бежали по струнам легко и свободно, словно знали каждую ноту заранее. Смычок скользил плавно, без единой запинки. У него всё получалось. Всё получалось с первой попытки, будто он играл эту партию всю свою жизнь.
Он наслаждался этим чувством — когда музыка рождается не где-то снаружи, а прямо внутри тебя, заполняет каждую клеточку, заставляет сердце биться в такт. Он чувствовал, как остальные инструменты вплетаются в его партию, как виолончель поддерживает снизу, как флейта звенит где-то высоко-высоко, как рояль Жерара — пусть нехотя, пусть сквозь зубы — но всё же ложится ровным, красивым аккомпанементом.
Но лёгкое волнение всё равно оставалось. Николя то и дело бросал быстрые взгляды по сторонам: не смотрит ли кто на него косо? Не перешёптываются ли за спиной? Не кажется ли кому-то, что он здесь лишний?
Никто не шептался. Все были поглощены музыкой.
Когда репетиция закончилась, Люсьен Бернар опустил руки и удовлетворённо кивнул.
— Неплохо, — сказал он. — Совсем неплохо для первого раза. Николя, ты молодец. Быстро втянулся.
Николя опустил скрипку и выдохнул — долго, с облегчением. Ладони его вспотели, но он был счастлив.
— А теперь, — продолжал дирижёр, взглянув на часы, — у нас тридцать минут перерыва. Можете передохнуть, выпить воды, размять пальцы.
Музыканты зашевелились, заговорили, кто-то потянулся, кто-то встал и направился к выходу. Но Люсьен поднял руку ещё раз.
— После перерыва, — сказал он громче, перекрывая шум, — мы пойдём заниматься уже не музыкальными делами. А хозяйственными работами.
По залу прошёлся сдержанный вздох. Кто-то закатил глаза, кто-то привычно вздохнул, кто-то просто пожал плечами — видимо, это было не впервой.
— Весна, господа, — напомнил Люсьен, указывая рукой в сторону грязных окон, за которыми виднелось светлеющее небо. — В доме культуры нужно наводить порядок. Кому-то — подкрасить рамы, кому-то — вымыть полы, кому-то — привести в порядок клумбы. Скоро первые цветы. Нельзя, чтобы вокруг было запустение.
Николя сглотнул. Он вспомнил слова Элоизы Дюваль: «Сажать цветы, делать ремонт и всё остальное». Значит, это началось.
— Не бойся, — услышал он вдруг голос сбоку. Он обернулся и увидел пожилого виолончелиста с добрым, морщинистым лицом. — Это не наказание. Мы все через это проходим. Даже Люсьен сам красит с нами заборы.
Николя слабо улыбнулся в ответ.
— Я не боюсь, — сказал он. — Я обещал. Я всё сделаю.
Виолончелист хлопнул его по плечу и пошёл к выходу, оставив Николя одного посреди сцены.
Мальчик перевёл взгляд на окно. Весеннее солнце пробивалось сквозь мутные стёкла, и где-то за стенами дома культуры уже звонко чирикали воробьи.
Он глубоко вздохнул, уложил скрипку в футляр и пошёл готовиться к тому, что его ждало после перерыва.
В перерыве Николя отошёл к окну, поставил футляр со скрипкой на пол и просто смотрел на улицу. Весеннее солнце уже поднялось выше, лужи на дороге блестели, как кусочки разбитого зеркала. Где-то вдалеке сновали люди, машины, лошади с телегами — обычная военная жизнь, к которой он привык за два долгих года.
— Привет, — услышал он вдруг голос сбоку.
Николя обернулся. Перед ним стоял парень, который во время репетиции сидел в ряду духовых — кажется, он играл на кларнете. Парень был заметно старше Николя, выше ростом, с немного грязными светлыми волосами, которые падали на лоб непослушной прядью. Глаза у него были карими — тёплыми, почти золотистыми на солнце, — и смотрели они на Николя дружелюбно, без тени высокомерия.
Парень протянул руку.
— Меня зовут Луи, — сказал он, и голос его звучал мягко, по-приятельски. — Луи Дюран. Играю на кларнете. Ты очень хорошо играешь, Николя. Я слышал.
Николя несмело пожал протянутую руку. Ладонь у Луи была тёплой и сухой, пожатие — крепким, но не грубым.
— Спасибо, — ответил Николя тихо. — Я старался.
— Старался? — Луи усмехнулся, обнажив ровные белые зубы. — Да ты с первой ноты попал в партию, как будто всю жизнь её играл. Это не просто старание. Это талант.
Николя смутился и опустил глаза. Похвала была приятной, но неловкой — он не привык к тому, чтобы его хвалили.
— Слушай, — продолжал Луи, прислоняясь плечом к подоконнику, — я хочу тебе кое-что сказать. Ты теперь в оркестре. Чувствуй себя как дома. Не бойся коллектива.
Николя поднял голову и посмотрел на него с недоумением.
— Как дома? — переспросил он.
— Именно, — кивнул Луи. — Здесь все свои. Бывает, конечно, всякое — характеры разные, люди непростые, — но в итоге все становятся друг другу почти второй семьёй. Я сам, когда пришёл два года назад, боялся каждого чиха. А сейчас… — он развёл руками, — сейчас я не представляю жизни без этих людей. Даже без Жерара, — добавил он шёпотом и подмигнул.
Николя невольно улыбнулся.
— Спасибо тебе, Луи, — сказал он искренне. — Мне правда легче от твоих слов.
— И правильно, — отозвался Луи. — А скажи-ка, где ты раньше работал? До того, как попал к нам.
Николя вздохнул. Воспоминания о заводе были тяжёлыми, но он не хотел врать этому доброму, открытому парню.
— На военном заводе, — сказал он, глядя куда-то в пол. — Я катал тележки со строительным мусором и прочим. Туда-сюда, туда-сюда. По двенадцать часов в день, иногда больше. Работа была тяжёлой.
Луи слушал внимательно, не перебивая.
— И знаешь, — продолжал Николя, и голос его чуть дрогнул, — у меня там был друг. Марио. Мы вместе начинали, вместе тележки катали, вместе хлеб пополам делили. А потом… потом однажды его не стало. Ночь, бомбёжка… я не знаю. Я не нашёл его. Я только слышал, что их семья переехала. Я очень на это надеюсь. Надеюсь, что они действительно переехали, а не погибли.
Он замолчал, сжав зубы, чтобы слёзы снова не подступили к глазам.
Луи положил руку ему на плечо.
— Это тяжело, — сказал он тихо. — Терять друзей. Особенно когда ты ничего не можешь сделать. Но ты держался. Ты не сломался. Знаешь, что я думаю?
Николя поднял на него глаза.
— Я думаю, что у тебя стальной характер и железная сила воли, — сказал Луи серьёзно, без тени лести. — Ты прошёл через ад, а остался человеком. Да ещё и музыку не бросил. Это дорогого стоит.
Николя вытер глаза рукавом и слабо улыбнулся.
— А вот мне, — продолжал Луи, и в голосе его вдруг проскользнула горькая нотка, — не суждено было такого. Понимаешь, мой отец — военный офицер. Высокий чин. И как только мы узнали про войну, он сразу определил меня сюда. Никаких проб, никаких экзаменов, никакой борьбы. Просто привел и сказал кому надо — и я здесь.
Он замолчал, глядя в окно на весеннюю улицу.
— Я не жалуюсь, — добавил он после паузы. — Я люблю музыку, я рад, что играю. Но иногда мне кажется, что я не заслужил этого места. Что кто-то другой, кто прошёл через то, через что прошёл ты, должен был сидеть здесь вместо меня.
Николя посмотрел на Луи с удивлением. Ему казалось, что парень, у которого отец — офицер, не может иметь таких мыслей. А оказалось, может.
— Ты не виноват, что тебе повезло, — сказал Николя тихо. — И потом, ты играешь красиво. Я слышал. Ты заслужил это место не фамилией, а музыкой.
Луи повернулся к нему и широко, по-настоящему улыбнулся.
— Знаешь, Николя, — сказал он, — я рад, что ты пришёл в наш оркестр. Очень рад.
Он хлопнул мальчика по плечу и отошёл, оставив Николя наедине с его мыслями. А Николя стоял у окна, смотрел на весеннее солнце и впервые за долгое время чувствовал, что он не один.
— Идём со мной, — сказал Луи, кивнув в сторону коридора. — Хозяйственные работы — это не так скучно, когда ты не один.
Николя подхватил футляр со скрипкой, но Луи остановил его.
— Оставь здесь, в зале. Никто не тронет. У нас тут свои порядки — инструменты в безопасности.
Николя послушно поставил скрипку у стены, бросил на неё прощальный взгляд и вышел следом за Луи.
Они прошли длинным полутёмным коридором, мимо облупившихся стен и высоких окон, сквозь которые пробивался весенний свет. Где-то капала вода, где-то скрипели половицы под ногами. Дом культуры дышал — тяжело, с хрипотцой, как старый больной человек, но всё же дышал.
— Что нам предстоит делать? — спросил Николя, стараясь не отставать от длинноногого Луи.
— Наводить порядок в чайной комнате, — ответил тот, не оборачиваясь. — Это маленькое помещение в конце коридора. Со временем мы её полностью починим — крышу подлатаем, стены выровняем, мебель починим. И тогда сможем там собираться после репетиций, пить чай, болтать. Ты даже не представляешь, как это важно — иметь своё место, где можно просто побыть с друзьями.
— Там будут твои друзья? — осторожно спросил Николя.
— Мои друзья, твои друзья, — улыбнулся Луи. — Теперь уже общие. Они хорошие люди, Николя. Не бойся. Мы все тебя уже приняли, ещё до того, как ты сыграл первую ноту. А после того, как ты сыграл… — он покачал головой и присвистнул, — о тебе теперь только и разговоров.
Луи толкнул обшарпанную деревянную дверь, и она со скрипом отворилась.
Николя шагнул внутрь и остановился на пороге.
Комната была небольшой, квадратной, с одним окном, затянутым пыльной марлей. Солнце с трудом пробивалось сквозь эту преграду, отчего помещение казалось погружённым в мутный, желтоватый полумрак.
Потолок местами обвалился, и куски старой штукатурки лежали на полу белесыми осколками, вперемешку с известковой пылью. Пыль была повсюду — толстым серым слоем она покрывала пол, подоконник, оставленную кем-то старую газету, обломки стульев и перевёрнутый стол, валявшийся в углу. Мебель была разбросана, как попало: три стула стояли криво, один лежал на боку, ещё один был сломан, и его ножки торчали в разные стороны, как у мёртвого жука.
— Красиво, правда? — усмехнулся Луи, заметив выражение лица Николя. — Ремонт нам предстоит грандиозный. Но ничего, мы справимся.
В дальнем углу комнаты уже кто-то был. Николя насчитал троих — молодых парней, примерно ровесников Луи, лет шестнадцати-семнадцати. Они стояли, опершись на веники и тряпки, и о чём-то оживлённо спорили.
— Народ! — громко объявил Луи, хлопнув в ладоши. — Знакомьтесь. Это Николя. Наш новый скрипач.
Парни разом повернулись.
Один из них — рыжеватый, с веснушками на носу и цепким взглядом — сразу шагнул вперёд.
— Так это ты тот самый? — спросил он с любопытством. — Тот, кто заставил Жерара замолчать?
Николя смущённо пожал плечами.
— Я не знаю… наверное.
— А меня зовут Пьер, — парень протянул руку. — А это Тома и Марк, — он кивнул на остальных.
Тома был темноволосым, с густыми бровями и серьёзным выражением лица. Марк — светлым, почти белобрысым, с весёлыми искорками в глазах. Они по очереди пожали руку Николя, и каждый что-то сказал — «привет», «добро пожаловать», «рады познакомиться».
— Мы слышали, как ты играл, — сказал Марк, опираясь на швабру. — Через стенку доносилось. Даже наши духовые замолчали — слушали.
Николя не знал, куда девать глаза от смущения.
— Да ладно вам, — пробормотал он. — Я просто играл.
— Просто играл, — хмыкнул Пьер, покачав головой. — Так просто у нас никто не играет. Тут весь оркестр гудит. Даже старики говорят, что такого таланта давно не видели.
Они начали разбирать завал — переставляли стулья, собирали обломки штукатурки в угол, протирали подоконник. Работа спорилась, и вскоре комната стала понемногу приобретать человеческий вид. Пыль всё ещё стояла в воздухе, но уже не такой плотной пеленой.
Ребята болтали — каждый о своём. Кто-то жаловался на затянувшуюся войну, кто-то вспоминал довоенные концерты, кто-то шутил про строгого Жерара и его вечно недовольное лицо.
И тут Тома, темноволосый, с серьёзными глазами, вдруг спросил:
— Николя, а скажи честно. Чем же ты так удивил этого старого пианиста? Мы уже весь дом культуры об этом услышали. Жерар, говорят, даже слова не нашёл. А он всегда находит слова, чтобы кого-нибудь задеть.
Николя сглотнул.
— Я ничего такого не делал, — ответил он тихо. — Я просто сыграл на скрипке. Мелодию, которую научила меня бабушка. Вот и всё. Никакого секрета.
Пьер, рыжий и веснушчатый, вдруг сощурился и сказал с кривой усмешкой:
— А может, это цыганская магия? Я слышал, что цыгане умеют такое…
Он не договорил. Луи резко обернулся, и его обычно добрые карие глаза сверкнули гневом.
— Пьер! — рявкнул он так громко, что даже пыль взметнулась с подоконника. — Ты что несёшь?
Пьер опешил. Он явно не ожидал такой реакции.
— Я ничего… я просто…
— Ты просто сказал глупость, — отрезал Луи, подходя к нему вплотную. — Магия? Серьёзно? Мы здесь музыкой занимаемся, а не ярмарочными фокусами. Николя — музыкант. Талантливый музыкант. И то, что у него цыганские корни, не имеет никакого значения. Извинись сейчас же.
Пьер покраснел до кончиков ушей. Его веснушки стали ещё заметнее на пунцовом лице.
— Прости, Николя, — сказал он, опустив глаза. — Я не хотел тебя обидеть. Честно. Просто язык глупый, сам не знаю, зачем ляпнул.
Тишина повисла в комнате. Марк и Тома переглянулись, не зная, что сказать.
А Николя вдруг улыбнулся. Широко, искренне, без тени обиды.
— Ничего страшного, — сказал он спокойно. — Ты не сказал ничего обидного. Правда.
Пьер поднял на него удивлённые глаза.
— Ты не злишься?
— Нет, — покачал головой Николя. — Ты же извинился. И потом… — он чуть помолчал, — может, магия в этом и есть. Не в цыганах, а в музыке. В том, как она заставляет людей забывать о глупостях.
Луи хлопнул Николя по плечу, и лицо его снова стало добрым.
— Молодец, — сказал он. — Золотой характер.
А Пьер облегчённо выдохнул и, схватив веник, принялся с удвоенной силой мести пол — видимо, искупать вину.
Когда большая часть работы была сделана, Луи выпрямился, отряхнул руки от пыли и громко объявил:
— Всё, народ, перерыв на обед.
Николя отложил тряпку, которой протирал подоконник, и с удивлением посмотрел на Луи. Он и не заметил, как пролетело время.
— Здесь кормят, — пояснил Луи, заметив его удивлённый взгляд. — Маленькими порциями, война всё-таки, но зато сытными и свежими. Мадам Элоиза за этим строго следит.
— Пойдём, — позвал его Пьер, уже направляясь к двери. — Ты сегодня заслужил хороший обед, Николя.
Они прошли в небольшую столовую комнату — такую же пыльную и обшарпанную, как и всё здание, но уже чуть более обжитую. Длинный деревянный стол был накрыт чистой, хотя и застиранной скатертью, на тарелках дымилась простая, но аппетитная еда: густой суп с кусочками хлеба, каша с маленьким кусочком масла, а на десерт — компот из сушёных фруктов.
— Садись с нами, — сказал Луи, указывая на место рядом с собой. — Ты теперь наш друг, Николя. Запомни: на нас можно положиться. В любой ситуации. Здесь никто тебя не предаст и не бросит.
Николя сел, чувствуя, как к горлу подступает тёплый ком. Ему никогда не говорили таких слов. На заводе у него были товарищи, но не друзья. Там каждый был сам за себя, каждый боялся за свою жизнь, за свой паёк, за своих родных. А здесь… Здесь пахло не гарью и железом. Здесь пахло супом, деревом, старой скатертью и — музыкой. И люди здесь были другие.
— Спасибо, — сказал он тихо, глядя на Луи, Пьера, Тома и Марка. — Спасибо вам всем.
— Будет, — отмахнулся Пьер с набитым ртом. — Ты лучше ешь, а то суп остынет.
Обед прошёл в тёплой, непринуждённой беседе. Ребята шутили, делились новостями, кто-то вспомнил смешной случай с прошлой репетиции, когда у трубача слетел мундштук прямо посреди пассажа. Николя смеялся вместе со всеми, и ему казалось, что он знает этих людей уже много лет.
После обеда работа продолжилась — мыли полы, выносили мусор, чинили сломанный стул. К концу дня комната преобразилась: стены были очищены от паутины, пол выскоблен, мебель расставлена более-менее ровно.
— На сегодня всё, — объявил подошедший Люсьен Бернар. — Все свободны. Завтра в девять, не забывайте.
Николя забрал свою скрипку, попрощался с новыми друзьями и вышел на улицу.
Весеннее солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотистые тона. Воздух был свежим и прозрачным, лужи уже подсохли, и из-под мокрой земли пробивались первые робкие травинки.
Николя шёл домой радостный, почти счастливый. Он улыбался прохожим, здоровался с соседями, даже помахал рукой какому-то незнакомому мальчишке, который сидел на скамейке и чистил картошку. Война никуда не делась — вдалеке по-прежнему ухали орудия, патрули проверяли документы, люди ходили хмурые и уставшие. Но внутри у Николя всё пело. Пело громко, чисто, на одной высокой ноте.
Дома его ждали.
Он вбежал в комнату, запыхавшийся, раскрасневшийся, с горящими глазами.
— Мама! Папа! Бабушка! — закричал он с порога. — Вы не поверите!
Семья как раз собиралась за ужином. Мать — кухарка Мари — устало опустилась на стул, сняв пропитанный кухонным чадом фартук. Отец — Клод — хмуро перебирал какие-то бумаги, но при виде сына его лицо смягчилось. Бабушка Зара, как всегда, сидела в углу и что-то тихо напевала.
Николя выпалил всё одним духом, не переводя дыхания.
— У меня есть друзья! Настоящие друзья! Их зовут Луи, Пьер, Тома и Марк. Они играют в оркестре. Луи сказал, что я теперь свой, что на них можно положиться. Мы вместе убирали чайную комнату, а потом обедали за одним столом. А ещё Жерар — тот, который меня прогнал — он, оказывается, не такой уж страшный. Он просто старый и вредный, но моя игра ему понравилась, я это видел! И вообще меня все заметили, все говорят, что у меня талант! — он говорил всё громче и быстрее, размахивая руками. — А ещё Люсьен сказал, что у меня характер! А Луи сказал, что у меня стальная воля!
Он перевёл дыхание и посмотрел на семью. У матери на глазах блестели слёзы. Отец молчал, но его губы чуть дрожали. Бабушка Зара улыбалась своей беззубой улыбкой и кивала, словно знала всё заранее.
— Молодец, сынок, — сказал наконец отец, и голос его прозвучал глуховато, но твёрдо. — Я рад за тебя.
Николя лёг спать с чувством полного, абсолютного счастья. Он лежал на своей жёсткой койке, накрывшись старым одеялом, и смотрел в потолок, где плясали тени от уличных фонарей. За окном стихал город, где-то лаяли собаки, где-то хлопали двери. Весенняя ночь вступала в свои права.
Он уже почти заснул, когда услышал тихие шаги. Дверь приоткрылась, и в комнату вошёл отец — сгорбленный, хромой, с почерневшими от заводской копоти руками. Он сел на край кровати и долго молчал, глядя на сына.
— Ты не спишь? — спросил он наконец.
— Нет, папа, — тихо ответил Николя.
Отец вздохнул. Потом заговорил — медленно, взвешивая каждое слово:
— Послушай меня, сынок. Я хочу, чтобы ты знал. После войны… после войны тебя ждёт большая карьера. Я это чувствую. Твой талант — это не просто так. Это дар. И дорога перед тобой будет, возможно, тернистой. Будут те, кто захочет тебя остановить. Будут те, кто скажет, что ты не достоин. Будут те, кто, как Жерар, будут судить по твоему лицу, а не по твоей игре.
Николя смотрел на отца, не отрывая глаз.
— Но ты справился в такое непростое время, — продолжал Клод. — Ты не сломался. Ты не озлобился. Ты пошёл дальше. Значит, справишься и дальше, что бы ни случилось. Запомни это.
Николя кивнул, хотя внутри у него всё переворачивалось от этих слов.
А потом он вспомнил. Вспомнил о Марио.
— Папа, — спросил он тихо, почти шёпотом, — а Марио? Того моего друга… с завода… правда ли, что они погибли?
Отец надолго замолчал. Николя видел, как его рука, лежавшая на одеяле, сжалась в кулак, а потом разжалась.
— Не могу дать тебе точного ответа, сынок, — сказал он наконец. — Никто не может. Война — это хаос. Люди исчезают, люди появляются, люди теряются. Но многие говорят… многие говорят, что именно в тот вечер, когда это случилось, они успели уехать. Их видели на станции. С вещами, с детьми. Уезжали на восток.
Николя почувствовал, как в груди разливается слабая, хрупкая надежда.
— Ты хочешь сказать, что он мог выжить?
Отец помолчал, собираясь с мыслями, и потом заговорил тихо, почти шёпотом — так, как рассказывают древние истории:
— Сынок, я расскажу тебе одну притчу. Слушай внимательно.
Он откинулся на спинку кровати, прищурился, глядя куда-то в темноту, и начал:
— Жил-был на свете старый часовщик. Он чинил часы в маленьком городке. И вот однажды пришёл к нему молодой человек, у которого погиб брат на войне. И спросил он: «Мастер, как мне жить дальше? Как мне смириться с тем, что брата больше нет? Как мне не сойти с ума от горя?»
Часовщик помолчал, а потом сказал: «Видишь эти часы? Каждая шестерёнка в них важна. Выпадет одна — и часы остановятся. Так и в мире. Каждый человек — это шестерёнка. И когда одна ломается, на её место приходит другая. Не потому, что мы забываем старую, а потому, что мир должен идти дальше».
Молодой человек спросил: «Значит, я должен забыть брата?»
«Нет, — ответил старик. — Ты должен запомнить каждую чёрточку его лица, каждый его смех, каждое сказанное им слово. Потому что человек жив, пока жива память о нём. Ты станешь той самой новой шестерёнкой. Не взамен, а рядом. В память о нём. С его силой в своих руках».
Отец замолчал и положил тяжёлую ладонь на руку Николя.
— Понимаешь, сынок? Мир взаимосвязан. Один человек заменяет другого — не по сути, а по делу. Главное — верить, что всё хорошо. Что с Марио всё хорошо. Где бы он ни был. А если его больше нет… — голос отца дрогнул, — то он живёт в тебе. В твоей музыке. В твоей памяти.
Николя закрыл глаза. Перед мысленным взором встало лицо Марио — весёлое, чуть взлохмаченное, с родинкой на щеке. Он вспомнил, как они вместе таскали тяжёлые тележки, как делили последний кусок хлеба, как шептались по ночам в тесном заводском бараке.
— Я запомню, папа, — прошептал он. — Я его не забуду.
Отец наклонился, поцеловал сына в лоб и встал.
— Спи, — сказал он. — Завтра новый день. А там — репетиция.
Николя кивнул. В комнате стало тихо. Только слышно было, как бабушка Зара за стеной тихонько напевала что-то на цыганском — старую, древнюю мелодию, которую он знал с детства.
Он закрыл глаза и под эту мелодию провалился в глубокий, спокойный сон.
11. Прогулка.
Вся следующая неделя пролетела для Николя как один миг. Каждое утро он просыпался затемно — ещё до того, как мать уходила на работу, ещё до того, как бабушка Зара заканчивала свою молитву. Он быстро умывался, наскоро завтракал тем, что оставалось со вчерашнего дня, и бежал в дом культуры. Скрипка всегда была с ним — он держал её под мышкой, прижимая к себе, словно самое дорогое сокровище.
Ребята встречали его улыбками. Луи хлопал по плечу, Пьер отпускал какую-нибудь шутку, Тома и Марк кивали издалека. Даже Жерар, хотя и продолжал хмуриться и не разговаривал с Николя лишний раз, перестал бросать в его сторону презрительные взгляды. Он просто молча садился за рояль, пробегал длинными тонкими пальцами по клавишам и играл свою партию — ровно, профессионально, без лишних эмоций.
Репетиции шли одна за другой. Люсьен Бернар был строг, но справедлив. Он заставлял Николя переигрывать трудные пассажи по несколько раз, добиваясь чистоты и точности.
— Талант — это ещё не всё, — говорил дирижёр. — Талант — это семя. А труд — это вода и солнце. Без них ничего не вырастет.
Николя слушался. Он впитывал каждое слово, каждое замечание, каждое движение дирижёрской палочки. Он хотел стать лучше. Он хотел доказать, что место в оркестре дано ему не зря.
По вечерам он возвращался домой уставший, но счастливый. Мать кормила его ужином, отец молча кивал, а бабушка Зара, глядя на него своими чёрными, как угли, глазами, тихо улыбалась и шептала: