Сквозь строки

Глава 4. Светокамень.

Выходной дался мне нелегко. Эмма Николаевна, привыкшая к тому, что я ни разу в жизни ни под каким предлогом не покидала магазин, кроме недолгих поездок к Эду и пару раз к врачу, и обычно такая невозмутимая, нахмурилась. Но придирчиво оглядев меня с ног до головы и заметив круги под моими глазами, и, очевидно, смирившись с тем, что спорить бесполезно, лишь кивнула:

— Езжай. Морской воздух лечит лучше, чем я.

Она по доброте душевной, с материнской теплотой опекала меня во все мои недомогания и потому сейчас с заметной неохотой пошла мне навстречу, отпуская в «таком состоянии» в поездку.

Я загрузила в свой фургончик термос с чаём, небольшую дорожную сумку со сменной одеждой, контейнер с яблочным пирогом и свой неизменный, потёртый жизнью и временем рюкзак, в котором, помимо всевозможных полезных мелочей, в заднем отделении нашёл в дороге приют дневник Николаса на пару с блокнотом. Дорога до побережья заняла чуть больше четырёх часов, а по дороге, что тянулась вдоль моря, — часа полтора. Один раз я остановилась, чтобы перекусить и посетить дамскую комнату в магазинчике у заправки, и немного размять затёкшие ноги. Мои глаза в дороге подустали за стёклами очков и выглядели покрасневшими. Море то приближалось, то пряталось за холмами, а потом внезапно город вышел из прибрежной дымки, словно вырос из-под земли или поднялся внезапно со дна морского.

Светокамень. Название звучало почти как обещание. Город лепился к подножию скалы, тесный, каменный, с узкими улочками, вымощенными белым известняком, отполированным веками шагов. Крыши из красной черепицы блестели на солнце, между домами тянулись тени кипарисов, воздух пах солью, жареным миндалём и старой пылью. Я припарковала фургончик у набережной и подняла голову. Особняк фон Эренбергов парил на вершине, белый и неприступный. То самое окно — третье от камина — ловило полуденный свет. Я сделала шаг вперёд. Потом свернула к старому зданию с выцветшей табличкой «Городской архив».

Пока не время. Сначала — история.

Внутри пахло бумагой, воском и временем. За деревянной стойкой сидел архивариус — седой, в потёртом жилете, с лупой на шее.

— Мне нужны дела семьи фон Эренберг, — сказала я. — 1847–1848 годы.

Он замер. Медленно снял лупу.

— Вы исследователь? Или журналист?

— Просто люблю истории, у меня небольшой книжный магазин, и я недавно наткнулась на упоминание этой семьи, и мне захотелось узнать о них больше, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Семейное любопытство.

Он вздохнул, будто соглашаясь с невидимым судьёй, и скрылся в полумраке стеллажей. Вернулся с толстой папкой в сером переплёте. Положил на стойку без звука.

— Здесь всё. Указы, рапорты, протоколы. Вырезки из газет и хроник. Тяжёлое чтение.

Я открыла. Первыми легли газетные вырезки. Заголовки, пожелтевшие и ломкие, оттеснённые старым готическим шрифтом:

«Обвинение в государственной измене: дом фон Эренберг под подозрением»

«Наследник рода пропал по дороге в столицу»

«Трагедия за трагедией: род угасает»

Руки похолодели. Я перевернула страницу. Официальные документы. Сухой, безэмоциональный канцелярит, за которым прятались уничтоженные жизни.

УКАЗ ВЫСШЕГО СОВЕТА 841

от 5 ноября 1847 года

«В связи с обнаружением документов, свидетельствующих о тайных переговорах графа Вильгельма фон Эренберга с мятежными кругами, а также о снабжении средствами вооружённого выступления в порту Светокамень, Совет постановляет: приостановить все привилегии рода, изъять имущество до выяснения обстоятельств, объявить наследника Николаса в розыск за пособничество.»

Я перечитала. Чернила выцвели, но печать на указе была слишком ровной, воск — неестественно ярким для 1847 года. Фальшивка. Или подлог, сделанный профессионально.

Следом — рапорт дорожной стражи:

«18 ноября 1847. На перевале Ветреный Лог обнаружен каретный возок дома фон Эренберг. Кучер и охрана отсутствуют. В салоне: разорванные письма, чернильница, перстень с гербом, следы крови и борьбы. При деле в обшивке кареты найден конверт с бумагами, адресованными Государю. Содержимое: изъято Советом. Предполагается: намеренный съезд или похищение. Поиск результатов не дал. Конверт в дальнейшем к Его Величеству доставлен не был. Утерян в дороге.»

Он вёз доказательства. Неопровержимые. И его остановили на полпути.

Я глотнула воздух. Закрыла глаза. Когда открыла — передо мной была тюремная ведомость.

«12 февраля 1848. Граф Вильгельм фон Эренберг арестован в своём кабинете. Сопротивления не оказал. На вопросы отвечал односложно. 20 февраля 1848: отказ от пищи и лечения. Спрашивает: Где Николас? Где дети? 3 апреля 1848: скончался в камере. Ожидание суда прекращено.»

Он не боролся. Не пытался оправдаться. Потому что уже знал: семью стёрли. Мать — «внезапная лихорадка», похоронена без вскрытия и свидетелей на семейном кладбище. Сестра Элизабет, шестнадцать лет, — «несчастный случай в гавани». И маленький Адриан... Семь лет. Официально: «отправлен в закрытый пансион в столице». Неофициально, пометкой на полях от руки другого чиновника: «Пропал в пути. Сопровождающие лица уволены без объяснения причин. Дело закрыто по высочайшему повелению.»

Их убирали с дороги по одному. Тихо. Системно. Чтобы не вызвать бунт, а вызвать отчаяние. С какой дороги их пытались стереть? Кому они могли помешать настолько сильно?

Меня затрясло. Я вцепилась пальцами в край стола.

Я не смогу. Я не успею. Я не знаю как.

Что я могу сделать? У меня есть фургончик, книжный магазин и сны. А у них были враги, которые переписывали реальность чернилами и печатью.

Но дата... 18 ноября. И день, когда он увидел меня в окне — 14 сентября. За два месяца до того, как он выехал в столицу. Он был жив. Он ещё мог успеть.

Я начала фотографировать документы на свой старенький фотоаппарат, стараясь ничего не упустить.

Я закрыла папку. Встала. Ноги были ватными. А перед глазами плыли белые круги от вспышки.

— Вы закончили? — голос архивариуса прозвучал из полумрака слишком резко и неожиданно.

Я вздрогнула.

— Да. Спасибо.

— Девушка, — тихо сказал он, когда я уже взялась за дверную ручку. — Иногда правда весит больше, чем ложь. Не несите её одна, если не готовы к тому, что она утянет вас за собой.

Я кивнула. Не доверяя пересохшему горлу и будто бы очерствевшему голосу.

Улица встретила контрастом — жарким, ещё по-летнему, солнцем и гулом голосов. Город жил своей жизнью: торговцы перекрикивались, дети бегали между лавками будто зайчата, где-то играла напевно и грустно шарманка.

А я стояла у подножия скалы и не могла сделать шаг.

Особняк был открыт. Деревянная дверь приоткрыта. Табличка гласила: «Дом-музей рода фон Эренберг. Вход свободный.»

Я могла войти. Подняться по лестницам. Увидеть кабинет. Камин. Портрет над ним. Его сохранившиеся во времени вещи. Стены, в которых они жили. Зеркала, в которых отражались. Следы их жизней.

Но я знала: если я войду сюда сейчас, назад дороги не будет.

Я увижу не просто дом. Я увижу могилу.

Портрет над камином... я увижу их всех. Мать, отца, Элизабет, маленького Адриана. И его. Их глаза. Их лица. И пойму, что они уже мертвы. Все. До последнего. А я ничего не смогла сделать.

Неизбежность и осознание своей слабости сжали горло. Не за себя. За них. За Николаса, говорившего со мной со страниц дневника и ставшего мне, если не другом, то собеседником. За то, что знание превратится в приговор, а не в инструмент. За то, что я войду и ужаснусь тяжести прошлого, вместо того чтобы попытаться изменить его.

Я постояла ещё минуту. Пока с усилием не выровняла дыхание. Потом развернулась.

Не сейчас. Ещё не время.

Сначала я должна была убедиться. Что попытаюсь сделать всё, что смогу, для того чтобы предотвратить их гибель. Что мой сон — не эпитафия, а дверь, которая приведёт к надежде. Что я не настолько бесплотна в их времени. И что я, как и мой отпечаток на том стекле, смогу оставить свой след в их судьбе.

Гостиница «Причал» ютилась на краю старой набережной, выкрашенная в выцветший охристый цвет. Хозяйка, полная женщина с добрыми глазами, без лишних вопросов выдала ключ от комнаты на втором этаже, где окно смотрело прямо на залив.

Я поставила сумку на пол, а рюкзак на кровать. В дверь постучали. Хозяйка принесла мой ужин. Но аппетита не было.

Я выгрузила из недр рюкзака дневник. Положила его на тумбочку рядом с графином воды.

Сняла очки. Умылась. Подошла к окну.

За краем моря на горизонте медленно гасло солнце. Вода в заливе стала тёмно-синей, почти чёрной. Корабли у причалов казались огромными спящими птицами.

Я вернулась к кровати и села. Открыла дневник на странице с его записью от 14 сентября. Провела пальцем по строкам. Бумага была холодной. Внизу моя приписка к его записи. И линия, оставленная карандашом, — будто хотел зачеркнуть. Клянусь — этой линии раньше не было. В моей душе, где-то глубоко, шевельнулось что-то упрямое. Не надежда. Решимость.

Они хотели стереть их имя. Сделали это аккуратно, без шума. Но оставили одну лазейку: они не знали про меня.

Про сон, который не заканчивается пробуждением.

Про ладонь, помнящую холод стекла.

Про дорогу в столицу, где его ждал не обрыв, а засада.

Я взяла ручку. Открыла чистую страницу в своём блокноте. Начала выписывать даты, имена, номера указов. Составлять карту того, что было скрыто. Я потом сверю эти записи с фотографиями документов, что мне удалось сделать в архиве.

Когда закончила, легла в постель, пахнущую лавандой и морем. Закрыла глаза.

Впервые за день я не боялась уснуть. Я ждала сна.

Я уже чувствовала, куда меня поведёт ночь.

Глава 5. Шаг сквозь время.

Я не засыпала. Смежила веки и почувствовала уже знакомую вибрацию медальона в ямке у шеи. Я не провалилась в сон, как обычно. Я просто шагнула.

Это чувство невозможно описать словами, но тело запомнило его мгновенно. Будто стоишь на высокой ступени, с которой неудобно делать шаг из-за её высоты, балансируешь на краю, а потом — решаешься. Нога находит опору, вес переносится, и гравитация делает своё дело. Только вместо того, чтобы удариться о пол в номере гостиницы, я мягко, почти бесшумно ступила на светлый неровный камень брусчатки.

Запах лаванды от подушки ещё витал незримым облаком вокруг меня. Но его постепенно вытесняли другие густые, многогранные ароматы: морская соль, нагретый за день камень, конский навоз, дым от кухонных очагов и прелый илистый запах от водосточной канавы, тянущейся вдоль улочки, на которой я очутилась.

Я открыла глаза.

Вечерний Светокамень. 18 сентября.

Я знала эту дату не потому, что видела календарь, а потому что она пульсировала в воздухе, как электричество перед грозой. День, когда в архивных записях значилось: «Неприятное происшествие с наследником на улице города. Чудом избежал гибели. Пьяный кучер в тот же вечер погиб при невыясненных обстоятельствах».

Я оглядела себя. На мне была не моя домашняя пижама, а пышное, длинное, в мелкую серо-зелёную клетку платье. Ткань повторяла мои движения, была приятной и тёплой на ощупь. Сверху — лёгкий, но тёплый шерстяной плащ серого цвета с глубоким капюшоном. Он плотно обнимал плечи, защищая от вечерней прохлады, что уже пробиралась по улочкам с причалов, крадущимися шагами.

Я стояла на узкой улочке, мощёной белым известняком, который уже начал впитывать сумерки. Улица плавно перетекала в большую площадь Святого Спиридона. В центре возвышалась ратуша с часами, окружённая небольшим ухоженным садом и изящной кованой оградой. Фонари ещё не зажгли, но небо было светлым, налитым последним золотом уходящего солнца.

Я сделала шаг. Второй. Ноги слушались. Тело чувствовало тяжесть гравитации, упругость мостовой под тонкой подошвой ботинок. Это не было прозрачным видением. Я была здесь. Почти полностью.

Проверяя свои ощущения, я подошла к открытой часовне у края площади. Внутри было тихо и прохладно. В центре, в каменной чаше на уровне моего живота, бил небольшой фонтан — источник чистой воды. Я приблизилась и, недоверчиво зачерпнув ладонями воду, жадно сделала глоток. Холодная, вкусная, с привкусом известняка. Вода не прошла сквозь меня. Она наполнила рот, скользнула по горлу, утолив внезапную жажду.

Я вытерла губы тыльной стороной ладони и оглянулась.

Возле часовни стоял пожилой мужчина в шляпе. Он смотрел на меня. Не сквозь меня — а именно на меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на капюшоне, потом снова встретился с моими глазами. Он слегка нахмурился, очевидно моему излишне открытому любопытству, кивнул и прошёл мимо.

Я выдохнула. Меня видят. Я существую в этом времени.

Но не полностью. Я заметила, как воздух временами в радиусе полуметра от моей кожи слегка дрожал и преломлял свет, словно над раскалённым камнем в полдень. Едва уловимое марево, тихая рябь реальности, которая сообщала: «Я противоестественна здесь, инородна».

Я поправила капюшон, пряча лицо в тень, и вышла обратно на площадь.

В центре, под сенью вековых платанов, охраняя вход в ратушу, возвышался памятник Святому Спиридону. Бронзовый старец с посохом смотрел вдаль, на море. Вода в фонтане у его ног плескала успокаивающе, будто волны утихомиренной им по преданию стихии.

И тут я увидела его.

Николас.

Он шёл по диагонали площади торопливым, почти ровным и уверенным шагом человека, всегда имеющего цель. На нём не было шляпы — ветер, гулявший по простору площади, беззастенчиво трепал светлые кудри, закидывая их то в глаза, то откидывая на виски. Он был одет просто, но с безупречным вкусом: тёмный сюртук без лишнего декора, светлая рубашка с высоким воротом, брюки, плотно облегающие длинные ноги. В руке он крепко сжимал кожаную папку с бумагами, а другой рукой для удобства перехватил трость.

Сердце ёкнуло так сильно, что отдалось в висках.

Он был настоящим. Не карандашный набросок в дневнике, не размытый силуэт за стеклом. Живой. Дышащий. Немного уставший.

Я дёрнулась, но не побежала к нему. Инстинкт кричал: «Окликни его! Останови! Расскажи о том, что грядёт!»Но разум, холодной и цепкой петлёй, сдержал первый порыв, рвущийся уже из горла.

Если я подойду сейчас и скажу: «Я из будущего, вас всех убьют, так или иначе»,— что он подумает? Что я сумасшедшая? И попытается сдать меня в дом умалишённых. Или подумает, что я шпионка? Или, что хуже, — он подумает, что это ловушка. Его рациональный ум, тот самый, что записывал в дневник про «отпечатки от конденсата» и «переутомление», не примет этот факт. Он не сможет поверить в меня, не переварив это. А времени, чтобы убедить его, у нас нет. У него есть дела. У него есть путь, который он должен пройти.

Но хотя бы сейчас я ненавязчиво проследую рядом. Пока я не могу выйти из тени и потому просто последую за ним на кромке между его миром и моим.

Я медленно двинулась следом, держась в стороне, у края сада. Николас свернул с площади в прилегающую улочку. Здесь было тише, тени от домов легли длинными полосами поперёк мостовой. Звуки площади — смех детей, стук колёс, голоса торговцев — остались позади.

Он шёл быстро по середине улицы, не оглядываясь. Я следовала почти вровень с ним, ускоряя шаг, стараясь поспевать за ним и при этом ступать уверенно. Будто спешу по своим делам, как и он. Мне это с трудом удавалось, ведь мой рост уступал ему значительно — моя макушка едва бы сровнялась с его плечом. Мой плащ мягко шуршал, и я, прижимая его полы к бёдрам, вытерла вспотевшие ладони о шерстяную ткань.

Впереди улочка сужалась. Слева возвышалась глухая стена склада, справа — ряд низких лавок с закрытыми ставнями.

Заботясь о том, чтобы не отстать от Николаса и не выдать себя, я не сразу услышала стук копыт.

Сначала тихий, далёкий. Потом — нарастающий, бешеный, неестественно быстрый для узкой городской улицы. Я отпустила нить внимания, приковавшую меня к Николасу, и оглянулась на шум копыт, доносящийся из неприглядного закоулка, прилегающего к улице, по которой мы шли. Николас как раз ступил на перекрёсток этих двух улиц. А я уже осознала, что что-то не так.

Из темноты переулка, врезаясь в свет заходящего солнца, вылетел экипаж.

Чёрный, высокий, с закрытым верхом. Две лошади шли не шагом и не рысью — они неслись галопом, взбешённые, с пеной у рта, с диким ржанием. И кучера на облучке не было. Или он сидел, сгорбившись, пытаясь скрыться в тени и лишь подстёгивая взмыленных лошадей?

Экипаж нёсся прямо на Николаса, ступившего на перекрёсток и отвлекшегося на что-то впереди нас.

Он не слышал. Слишком сосредоточенный картиной, что наблюдал в глубине нашего пути. Шум его собственных мыслей, возможно, заглушал стук копыт по камню. До столкновения оставались считанные секунды. Три. Две.

Я не думала.

Тело рванулось вперёд раньше, чем мозг успел оценить опасность.

— Николас! — Крик сорвался с губ, громкий и хриплый.

Он дёрнулся и всем корпусом обернулся на звук, но было поздно. Лошади уже нависали над ним, вставшие на дыбы, огромные, чёрные, пахнущие потом и животным ужасом.

Но я уже влетела в пространство между ним и копытами. Благо я была миниатюрной. Не прошли даром и мои занятия бегом по утрам три раза в неделю. Даже тяжёлые юбки не помешали мне сделать этот рывок к цели. Больно и неуклюже ударившись плечом о его грудь, сбивая с ног, я выталкивала его в сторону. Его напряжённое, сгруппированное в попытке защититься, пружинистое тело отлетело к стене склада.

Он охнул, приземлившись на спину, бумаги из кожаной папки рассыпались по брусчатке белыми листьями. Сама я едва не упала на колени, чувствуя, как горячий воздух волной от лошадиных тел почти сбивает с ног.

Мгновение будто бы замерло. Время потянулось, как густой мёд.

Тишина. Только тяжёлое сопение лошадей, копыта, нависшие над моей головой и готовые обрушиться на неё в долю секунды, и стук моего сердца в ушах.

Я почти завалилась на бок, инстинктивно поднимая руки, чтобы прикрыть голову. Угроза, намеренная и смертельная, будто давила со всех сторон.

Николас сидел на брусчатке, откинувшись на локти. Его безупречный сюртук сбился на груди, а пуговица, оторванная мной при рывке, осталась в моём крепко сжатом кулаке. Но он был жив. Цел.

Он ошарашенно и неверяще, почти болезненно смотрел на меня.

Впервые не сквозь стекло. Не как на силуэт в сумерках. А прямо в глаза.

Его взгляд был полным дикого изумления и какого-то пугающего узнавания. Он видел моё лицо. Видел пепельные кудри, выбившиеся из пучка. Видел серо-зелёную клетку платья и разорванный край плаща, на который я наступила в рывке к нему. Видел ту самую девушку, чей отпечаток остался на стекле его кабинета.

Я видела, что он пытается что-то сказать, но голос, как и следовавший везде за ним холодный рассудок, покинули его.

Я хотела предупредить. Но успела лишь выдохнуть тихим, охрипшим шёпотом:

— Не верь никому! Береги семью.

И пропала. Время вернуло свою скоротечность. Копыта лошадей опустились на то место, где только что стояла я.

Но я уже была бесплотна здесь. Воздух вокруг меня сгустился. Дрожь стала сильнее. Марево исказило пространство, и я почувствовала, как реальность уже утянула меня во тьму перехода.

Резиновая лента моего времени, натянутая до предела, щёлкнула и выплюнула меня в кровать гостиницы, пахнущую лавандой и теперь лошадиным потом.

Тяжесть платья и корсета рассеялись и сменились лёгкостью моей пижамы. Медальон на груди затихал и остывал, резонируя с переходом. В руке я чувствовала металлический осколок времени Николаса. Резко сев в кровати с ещё кружащейся головой, я разжала кулак и увидела на ладони пуговицу с гербом фон Эренбергов.

Гла

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.