Зов крови. Тёмное наследие

Глава 7. Узник тьмы.

Темнота.

Не та, что приходит ночью, когда закрываешь глаза и знаешь — утром снова будет свет. Не та, что прячет очертания комнаты и заставляет искать стену рукой, чтобы не споткнуться.

Другая. Густая, липкая, бездушная. Такая, будто она поглотила всё вокруг и теперь медленно поглощала меня.

Я не чувствовал своего тела. Не понимал, где верх, где низ. Вращался ли я в этой черноте или висел неподвижно — всё казалось одинаково бессмысленным.

Счёт времени давно потерян. Или не потерян — его просто не существовало.

Кто я?

Где я?

Что со мной?

Эти вопросы всплывали снова и снова, как пузырьки в болоте. Лопались, не найдя ответа, и на их месте появлялись новые.

Я мёртв?

Если да — почему не помню, как это случилось?

Мысли закручивались в водоворот. Я пытался выхватить из него хоть что-то знакомое — лицо, голос, имя. Хоть что-нибудь, что помогло бы вспомнить.

И иногда память отзывалась.

Отец отправил меня к замку Моргариуса не для боя.

Для наблюдения.

Я провёл у замка несколько ночей. Узнал достаточно. Больше, чем хотел. И выбрался незамеченным. По крайней мере, я так думал.

Задание было выполнено. Мне оставалось только долететь до своих и передать увиденное. Я мог вернуться к ним ещё до заката.

Но вместо этого я заметил внизу одинокую таверну у дороги. Несколько ночей без сна и горячей еды дали о себе знать. Даже моих сил оказалось недостаточно, чтобы не почувствовать усталости.

Я сказал себе, что зайду ненадолго. Выпью вина. Съем горячую похлёбку. А потом продолжу путь.

Это была ошибка.

Таверна встретила меня тяжёлым запахом дыма, пота и жареного мяса. Грязные столы. Стук кружек. Голоса, сливающиеся в густой гул. Где-то в углу старик перебирал струны лютни, не попадая в мелодию, а рядом двое мужиков спорили так громко, будто от цены на зерно зависела судьба мира.

Я сел у стены.

Трактирщик поставил на стол кувшин вина. Тёмного, густого, с запахом спелой ежевики. Я сделал глоток. Вино оказалось мягким, с приятной сладостью и долгим терпким послевкусием.

Потом ещё один.

Мир поплыл.

Сначала потускнели звуки. Голоса стали далёкими, будто таверна вдруг оказалась на дне озера. Лица поплыли перед глазами, смешались в цветные пятна. Рука, лежавшая на столе, стала тяжёлой и чужой.

Я попытался подняться.

Ноги не послушались.

— Ну и крепкое, зараза, — буркнул я.

Ухватившись за край стола, я всё-таки встал. Меня качнуло. Я успел сделать шаг — и меня вырвало прямо на пол.

Я не пьян. Меня отравили.

Мысль пришла слишком поздно. За ней — другая, злая и унизительная:

Я просчитался.

Попался в дешёвой таверне. Не в бою. Не защищая своих. За кружкой вина.

Подохну здесь, как последний пьяница. На грязном полу, среди чужих сапог, в собственной блевотине. Что может быть унизительнее для воина?

Я должен был заметить. Должен был проверить вино, почувствовать опасность, понять, что всё идёт слишком легко.

Но я решил, что умнее всех.

Я подвёл тех, кто доверил мне задание.

Подвёл отца.

Ярость вспыхнула внутри — ослепительная и бессильная. Хотелось разорвать всех на части, сжечь всё дотла, найти того, кто подсыпал яд, и заставить его умолять о смерти.

Но вокруг была только темнота.

Я то проваливался в беспамятство, то возвращался в эту черноту. Сколько это продолжалось, я не знал.

Однажды — если это слово вообще имело здесь смысл — темнота отпустила.

Я вынырнул из неё, как из глубокой воды. Вдохнул. Холодный воздух обжёг лёгкие, запахло зелёной травой.

Передо мной было озеро.

Синяя гладь, скалы полукольцом, тёмный лес на берегу. Над ними — красное небо.

Я поднял голову и узнал выступ над водой. Здесь брат учил меня маневрировать: резко уходить в сторону у самой скалы, разворачиваться над озером, не терять высоты. Помню, как раз за разом я задевал крылом камень, а он велел заходить снова.

Озеро на границе земель. Я не был здесь уже давно.

На душе потеплело. Впервые за долгое время я почувствовал что-то кроме ярости и отчаяния.

Я выбрался?

Крылья расправились свободно, без сопротивления.

Когда успел обратиться?

В таверне ещё был человеком. Попытался вспомнить, что произошло потом, но память обрывалась на той ночи.

Впрочем, сейчас это было неважно. Я был здесь. Крылья слушались меня.

Оттолкнувшись от земли, я взлетел и сделал круг над водой. Потом повернул к горам.

За хребтом начинались родные земли. Ещё немного — и я смогу вернуться домой. Эта мысль заставила меня ускориться.

Я поднялся к гребню. До него оставалось всего несколько взмахов крыльев. Я уже представлял, как окажусь дома.

Но не успел.

Меня внезапно поглотила темнота.

А потом я снова открыл глаза у озера.

Я бросился к горам. На этот раз летел прямо к хребту, не тратя времени на круги над водой. Но стоило приблизиться к гребню, как меня вновь поглотила темнота.

Так повторялось снова и снова. Тьма. Озеро. Полёт к горам. И опять тьма.

Я возненавидел это место. Оно возвращало мне небо и тут же отнимало его, стоило попытаться добраться домой.

Но во тьме я ждал только одного — снова открыть глаза у проклятого озера.

Однажды у воды я увидел девочку.

Она сидела на берегу, свесив босые ноги в озеро, и тихо напевала себе под нос:

Пусть будет свет, пусть будет тьма —

Дорогу выбирай сама.

А если ночь закроет путь,

Про свет в душе не позабудь.

В маленькой ладони виднелась водяная лилия. Светлые волосы сияли на солнце так ярко, что я невольно замер.

Как она сюда попала? Совсем ещё малышка.

Я сделал шаг к ней. Под лапой зашелестела трава. Девочка вздрогнула и обернулась.

— Не бойся, я…

Девочка ахнула — и исчезла.

Вместе с ней исчезло озеро.

Темнота снова сомкнулась вокруг меня.

В следующий раз я попытался заговорить раньше. Потом ещё раз. Говорил тише, медленнее, пытался не делать резких движений.

Но стоило мне обратиться к ней, как она пугалась ещё сильнее.

Она что, убогая? Глухая?

Мысль вспыхнула раздражённо и тут же погасла.

Девочка была слишком мала, чтобы понимать, что происходит. А я, похоже, не мог объяснить ей даже самого простого. Через несколько встреч я понял: она не слышит моих слов.

Для неё я оставался только огромным страшным зверем. Тогда я попытался обратиться в человека. Раз, другой — без толку. Что-то удерживало меня в драконьем облике. Я не мог даже подойти к ней так, чтобы она не испугалась.

После этого я перестал пытаться.

Не потому, что смирился.

Просто понял: стоит мне приблизиться — она пугается. Пугается — исчезает. А вместе с ней исчезают озеро, воздух, небо.

И остаётся темнота.

Я не хотел возвращаться туда.

Не мог.

Поэтому лежал в тени скал или прятался среди деревьев и наблюдал. Не двигался. Не звал её. Не позволял себе даже взмахнуть крылом, если ветер дул в её сторону.

Пусть не знает, что я рядом.

Пусть не боится.

Лишь бы оставалась здесь ещё немного.

Она росла.

Сначала исчезла детская неловкость в движениях. Потом белые волосы стали длиннее, а взгляд — серьёзнее. Иногда она всё ещё пела. Иногда садилась у воды и долго смотрела на своё отражение.

Я знал её привычки лучше, чем должен был знать.

Когда она волновалась, теребила край рукава или сжимала пальцы. Когда грустила, уходила к скалам и садилась так, чтобы вода была перед глазами. А когда была в хорошем настроении, пускала по озеру камушки и следила, как расходятся круги.

Она никогда не знала, что я рядом.

Так было безопаснее.

Для неё.

И для меня.

Но однажды мы оказались слишком близко.

Она сидела, свесив ноги, и смотрела на озеро.

Она не убегает?

Впервые за всё время она не исчезла сразу. Сидела спокойно, будто ждала чего-то. Или просто не замечала меня.

Я притаился за выступом скалы, боясь пошевелиться. Но лапа нечаянно шевельнулась, и мелкие камушки покатились вниз.

Девушка вздрогнула и обернулась.

Наши взгляды встретились.

В её лице не было узнавания. Только ужас.

Я открыл пасть.

— Не бойся…

Она вскочила. Попятилась. Нога соскользнула с мокрого камня.

Нет!

Я ринулся к воде, вытянул шею, пытаясь разглядеть её под тёмной гладью. Но вода уже успокоилась.

Её не было.

Вместе с ней исчезло всё.

Я снова оказался в темноте.

Проклятье! Проклятье! Проклятье!

Идиот.

Я ненавидел её.

За то, что она приходила и уходила, как ей вздумается. За то, что я не мог до неё дотянуться.

И ещё больше я боялся, что она перестанет приходить.

В один из таких же солнечных дней что-то изменилось.

Чувства обострились до предела. На знакомом берегу её не оказалось.

Я с рёвом взлетел в небо, предчувствуя неладное. И когда увидел девушку, лежащую на поляне, испугался по-настоящему.

Она была без сознания.

Я опустился рядом и наклонил к ней голову, внимательно разглядывая её лицо.

— В этот раз всё иначе…

Её ресницы дрогнули.

Я затаил дыхание.

Она открыла глаза и увидела меня. Взгляд сразу наполнился знакомым страхом. Девушка зажмурилась и закрыла лицо руками.

Первым порывом было придвинуться к ней, сказать, что она в безопасности, что я её не трону. Но я слишком хорошо помнил, чем заканчивались такие попытки. Поэтому я медленно отвёл голову, оставляя между нами больше места.

— Не бойся, я не обижу тебя… Только не уходи. Не бросай меня.

— Ты умеешь говорить? — едва слышно прошептала она.

Я не сразу нашёлся с ответом.

Не потому, что вопрос оказался неожиданным.

Потому что она ответила.

Столько раз я видел, как она появлялась у озера. Столько раз пытался заговорить, звал её, просил не уходить, объяснял, что не причиню вреда.

Но всё было без толку.

Она всегда пугалась и исчезала, оставляя меня снова наедине с темнотой.

А теперь смотрела на меня широко раскрытыми глазами — испуганная, бледная, живая — и ждала ответа.

Она слышит меня.

Надежда поднялась так резко, что я едва не подался к ней ближе. Но вовремя остановился. Она и так сидела, вжавшись в траву, готовая исчезнуть от одного лишнего движения.

— Ты слышишь меня?

Она растерянно кивнула.

Меня захлестнула радость — и тут же, неожиданно даже для меня самого, злость.

— Почему же ты так долго не отвечала? — вырвалось у меня с рыком.

— Может, потому что не надо было гоняться за мной со страшным рёвом? Я думала, ты хочешь меня сожрать!

Я опешил.

А потом фыркнул.

Смех вырвался сам — тихий сначала, почти не верящий, а затем глубокий и раскатистый. Она говорила со мной. Спорила. Сердилась. Не молчала и не исчезала.

— Сожрать? — переспросил я. — Я не ем людей. Пару десятков коров или овец — это да. Но ты, кажется, не похожа ни на то, ни на другое.

— Эй! Хватит! Надо было сразу об этом сказать, а не до смерти пугать меня!

Она сердито уставилась на меня.

Светлые волосы рассыпались по её плечам, а разные глаза смотрели прямо и упрямо. Один — голубой, чистый, как озёрная вода. Второй — золотисто-карий, с янтарным отблеском у зрачка.

Она вдруг огляделась.

Пальцы сжали ткань на груди. Плечи дрогнули.

Вопросы посыпались один за другим — где мы, почему я преследую её, что мне от неё нужно.

Что мне от неё нужно?

Воздух. Небо. Озеро.

Не проваливаться в темноту.

Но произнести это означало бы сделать её страх ещё сильнее.

Я признался только в одном:

— Я не знаю, почему мы здесь. Я не понимаю, почему это происходит. Это не мой выбор.

Потом она заговорила сама — сначала резко, почти срываясь, потом тише. Я слушал и чувствовал, как что-то тяжёлое опускается в груди.

Для меня она была светом, который ненадолго вытаскивал меня из темноты.

А для неё я всё это время был частью кошмара.

Я поднял голову к небу и сказал, что, возможно, так решили боги. Что в этом должен быть смысл.

Слова прозвучали уверенно.

Но внутри я почти рассмеялся.

Верю?

Я давно не был уверен ни в богах, ни в себе.

Когда я спросил её имя, она ответила:

— Луна.

Имя коснулось сознания мягко, почти неслышно.

Луна.

Это имя словно было создано для неё.

Она появлялась в моей темноте снова и снова — светлая, недостижимая, исчезающая прежде, чем я успевал сделать шаг. И теперь я наконец знал, как её зовут.

Она рассказала о матери, которая ушла слишком рано, об отце, которого никогда не знала, о приюте, который заменил ей дом.

Я не стал расспрашивать дальше.

Не хотел, чтобы она снова закрылась.

Но сам не удержался, когда она спросила:

— А ты? У тебя есть имя?

Так просто. Она больше не спрашивала, кто я такой и почему преследую её.

Имя… Будто она допускала, что я не только дракон. Не только сон. Не только чудовище.

— У меня два имени, — произнёс я после короткой паузы.

Я объяснил ей, что одно получил при рождении, другое — когда во мне пробудилась драконья форма, и рассказал о яйцерождённых и о тех, в ком драконья сила пробуждается позже.

А потом сказал:

— Зови меня Атеш. Атеш из дома Дракона.

И я вдруг понял, что готов рассказать ей всё.

Она задавала вопросы о драконах, о мире, о богах. Я отвечал.

После долгого одиночества мне было приятно просто поговорить.

Так в разговоре я упомянул Чужака.

Моргариуса.

Луна вздрогнула.

Я это заметил, но не стал спрашивать.

Не хотел разрушать хрупкое доверие между нами.

Потом выяснилось, что мы с одного мира.

Я спросил, чем закончилась война.

— Боги одержали победу, — ответила она. — Моргариус пал.

На один короткий миг меня накрыло облегчением.

Он пал. Мы победили. Значит, мир выжил.

— А драконы? — спросил я.

Она опустила глаза.

И мне уже не понравилось её молчание.

Она ничего о нас не знала.

Потом она добавила, сколько прошло времени.

— Больше пятисот лет.

Сначала я не поверил. Потом внутри поднялась глухая, бессильная злость.

Пятьсот лет.

Отец.

Братья.

Дом.

Все, кого я знал.

Их давно не было.

Я взмыл в небо прежде, чем Луна успела сказать что-то ещё.

Ветер бил в морду, рвал крылья, но не мог заглушить слова.

Пятьсот лет.

Я кружил над озером, пока красное небо не расплылось перед глазами. Хотел разорвать время когтями, вернуться туда, где ещё можно было всё исправить.

Но времени нельзя приказать вернуться.

Я сложил крылья.

И камнем рухнул вниз.

Вода сомкнулась надо мной ледяной стеной.

Холод не помог.

Не смыл слов.

Пятьсот лет.

Когда выбрался на берег, сил почти не осталось.

Я лёг на траву и уткнулся мордой в лапы.

И даже не заметил, как она оказалась рядом. Луна стояла совсем близко — я слышал её прерывистое дыхание и учащённое биение сердца. Страх ушёл — или она просто научилась его скрывать.

Луна просто жалела меня… Огромного дракона. Одного из лучших воинов дома Дракона.

В её жалости не было ни страха, ни превосходства — только тихое человеческое сочувствие.

От этого стало тошно от себя и от собственной слабости перед хрупкой девушкой… и в то же время почему-то легче.

Она сказала, что ей жаль, а я сорвался.

— Твоё «жаль» ничего не вернёт. Мой мир мёртв. Мои братья мертвы. А ты стоишь здесь и говоришь, что тебе жаль.

Я ожидал, что она отступит. Испугается.

Но Луна не сдвинулась с места.

Я хотел извиниться за сорвавшиеся слова.

Но всё вокруг дрогнуло.

Озеро пошло рябью. Скалы поплыли, словно отражение в воде. Красный свет побледнел.

— Атеш… Что-то происходит…

К сожалению, я очень хорошо знал, что именно происходило.

Она снова уходила.

Мир вокруг уже начал рассыпаться: красное небо бледнело, очертания скал становились прозрачными, а озеро подёргивалось рябью, словно его отражение кто-то стирал ладонью.

Мне не хотелось её отпускать.

Не сейчас.

Не после всего, что я узнал. Не после того, как передо мной наконец открылась правда о моём мире, о моих братьях и о том, сколько времени прошло с тех пор, как я исчез. Я слишком долго был один. И теперь, когда рядом появилась она, мысль снова остаться в темноте казалась невыносимой.

— Ты просыпаешься, — сказал я, хотя голос едва слушался.

Луна покачнулась. Её взгляд заметался, будто она пыталась отыскать хоть что-то, за что можно было бы удержаться.

— А если я не сплю? — прошептала она.

Её голос дрогнул. Не передо мной — перед неизвестностью. Перед тем, что ждало её по ту сторону этого мира.

Она попыталась сделать шаг, но ноги подкосились.

Я опустил голову ниже, желая подставить ей морду, поддержать, не дать упасть. Но замер в последний миг.

Не решился коснуться.

Вдруг она снова испугается. Вдруг отшатнётся от меня — и я не смогу ничем это исправить.

Но стоило мне только подумать об этом, как её рука сама потянулась вперёд.

Её пальцы коснулись моей чешуи.

Лёгкое прикосновение. Почти невесомое.

Но я почувствовал его всем телом.

Я затаил дыхание, словно малейшее движение могло разрушить это прикосновение.

— Атеш… — прошептала она. — Я вернусь.

Эти слова отозвались во мне болью.

И всё же вместе с болью в груди впервые за долгое время появилось что-то похожее на надежду.

— Я буду ждать, — ответил я.

Её пальцы медленно соскользнули с моей чешуи.

Последним я увидел её лицо.

А потом тьма забрала нас обоих.

И в этот раз я не сопротивлялся.

Потому что её обещание осталось со мной.

Я вернусь.