Сердечная недостаточность
– Вероника Марковна, откуда вы всё это знаете?
Он пристально, с интересом посмотрел на собеседницу. Под его взглядом дама расправила плечи, снисходительно улыбнулась и поправила выбившиеся из-под шляпки сиреневые кудряшки.
– Слухами земля полнится! Просто надо уметь разговорить кого надо. Про первую жертву ничего сказать не могу: какой-то мутный мужик. А вот две женщины – одна умерла в июне, а вторая совсем недавно – отличались на редкость мерзким характером. Терроризировали своих близких и вообще окружающих со страшной силой. За это их маньяк и укокошил.
Глагол «укокошил» привёл полковника в чувство, и он нервно рассмеялся, чем возмутил старушку.
– Это вам маньяк по секрету рассказал?
– Зря смеётесь, Юрий Никитич! Я пока не знаю кто этот маньяк, но абсолютно уверена, что он где-то рядом и незаметно травит своих жертв. – Вероника Марковна, вытянув руку со сложенным веером, сделала рукой полукруг, как бы указывая, где может находится таинственный убийца. – Я это кожей чувствую! А вы разве не улавливаете в воздухе запах надвигающейся беды? – Старуха бросила на Кравченко пронзительный взгляд, с хлопком раскрыла веер и помахала им перед его лицом. – А вы принюхайтесь, принюхайтесь, авось почувствуете. Впрочем, вряд ли. Вам больше нравится малевать картинки и кокетничать с молоденькими пациентками…
Мадам Керн резко повернулась на каблуках и строевым шагом отправилась к кардиологическому корпусу, оставив Юрия Никитича пребывать в растерянности.
Она два дня следила за соседом после ночной истории в коридоре, стараясь делать это незаметно. Но ничего интересного узнать не удалось. Кравченко ходил на процедуры, в столовую, а свободное время проводил за мольбертом, малюя свои пейзажики. Удавалось это ему плохо, так, на уровне художественной школы. Не Шишкин и не Левитан точно.
Поняв, что никакой скандальной истории о соседе узнать не получится, Вероника Марковна переключилась на других.
Весьма интересной ей показалась старшая медсестра Тарасова. Рыжая бестия, как назвала её про себя Керн, дышала злобой, особенно в отношении медсестры-узбечки. Что они не поделили? Это было интересно разведать.
Впрочем, ей было наплевать на причину конфликта. Главное, что здесь пахло потенциальным скандалом. А скандалы Вероника Марковна очень любила и готова была приложить некоторые усилия, чтобы помочь любому инциденту разгореться.
А иначе зачем она приехала в санаторий? Не лечиться же, в самом деле!
Лиза Игнатьева шла по аллее и с удовольствием вдыхала смолистый воздух летнего парка. Было очень жарко, но в тени высоких сосен слабый ветерок скрадывал духоту. Ей хотелось обойти скорей весь парк, заглянуть в каждый его уголок, выйти к озеру.
Чудное место этот санаторий! Как здорово, что её направили сюда на долечивание.
У куста сирени Лиза замерла, затаив дыхание: в знойном воздухе над зелёной листвой танцевали два голубых мотылька, их крылышки сверкали на солнце.
Девушка протянула руку, но мотыльки тут же улетели, оставив в душе лёгкое разочарование.
– Лиза, что вы здесь делаете? – послышался строгий голос за спиной.
Девушка обернулась. К ней подходил Пётр Михайлович, её лечащий врач.
– Гуляю, – честно призналась Лиза.
– На улице такая жара, духота. Вам может стать плохо, Лиза. Не стоит рисковать, вы ещё не совсем здоровы.
Пётр Михайлович смотрел на неё, сурово сдвинув брови, но в глазах было столько доброты и беспокойства, что девушка засмеялась:
– Ну что вы, доктор! Я уже чувствую себя хорошо. Я почти здорова. И вовсе не так жарко на улице. Я хотела сходить на озеро. А у воды же не бывает душно.
Сергеев недовольно покачал головой:
– Я прекрасно вас понимаю, Лиза. Вы бóльшую часть жизни провели в клиниках, не имели возможности даже погулять, как все здоровые дети. А тут такое место прекрасное, свежий воздух… Но давайте я вас лучше провожу к озеру. Мне так спокойнее будет.
Девушка улыбнулась и кивнула.
Пётр Михайлович взял её под руку и повёл в сторону тропы, ныряющей в кусты бузины и боярышника.
Новая пациентка беспокоила его. Лизе Игнатьевой был двадцать один год, но выглядела она моложе, что характерно для долго болеющих людей. Родившись с тяжёлым пороком сердца, девочка росла с мыслью о том, что любой день её жизни может оказаться последним. В то время не было возможности прооперировать или вылечить такое заболевание. Лиза не могла гулять вместе с другими детьми, не могла ходить в школу, несколько месяцев в году проводила в стационаре, получая капельницы и уколы. Врачи считали чудом, что она с таким пороком дотянула до двадцати лет.
Но наука не стоит на месте. Нашёлся кардиохирург, взявшийся прооперировать Лизу по новой экспериментальной методике. Никто не давал никаких гарантий. Девушка вполне могла умереть на операционном столе. Но она согласилась, веря в успех.
Видимо, удача была на стороне Лизы. Операция прошла успешно, и теперь перед юной пациенткой разворачивалась перспектива долгой, здоровой, полноценной жизни.
Лиза так радовалась, просто светилась от счастья, что в душе Сергеева разливалось что-то тёплое и мягкое. Ему нравилось просто смотреть на её счастливое, восторженное личико, слушать звонкий голосок.
– Поймите, Лиза, ваше сердце теперь должно адаптироваться к полноценной жизни, приспособиться. А это займёт не один месяц. Не спешите, не форсируйте события. Всё будет хорошо! Со временем вы сможете бегать, долго гулять, ездить в путешествия, не боясь в любой момент потерять сознание. Наберитесь терпения, постепенно увеличивайте нагрузки.
– Ах, дорогой доктор! – воскликнула Лиза, прижимаясь к плечу Петра Михайловича и уворачиваясь от разлапистой ветки поперёк тропы. – Я и не тороплюсь. Я просто живу! И наслаждаюсь каждым мгновением!
Они вышли на берег озера и замерли в немом восторге. Их взору предстала величественная картина, созданная самой природой.
По синему зеркалу воды плыли царственные облака. Солнце золотило лучами их мягкие, округлые бока. Зелёные великаны – ели и сосны – сторожили лесную тишину. Лёгкий ветерок шелестел таинственно в густых кронах.
– Господи, какая красота! – выдохнула Лиза и ещё теснее прижалась к своему спутнику.
Сергеев понимал, что девушка льнёт к нему совершенно инстинктивно, как неуверенный в себе ребёнок ищет поддержки у сильного взрослого. Но её фигурка была такой тонкой и хрупкой, что невольно хотелось оберегать Лизу, защищать от всех опасностей мира. И он стоял неподвижно, опасаясь даже дышать глубоко, чтобы не спугнуть это волшебное мгновение.
Молодой врач вдруг с удивительной ясностью понял, что дать шанс жить вот этой чудной девочке – и есть счастье! Жизнь, любая жизнь – это чудо. И быть причастным к спасению чьей-то жизни – величайшая радость. Ни обладание большими деньгами, ни власть, ни слава не могут с этим сравниться. По крайней мере, для него, доктора Сергеева, это было так. И наплевать, что Яна и её семейка не разделяют это убеждение!..
Вспомнив о жене, Пётр Михайлович нахмурился. Умиротворённое состояние, навеянное окружающей красотой и присутствием Лизы, мгновенно улетучилось.
– Пойдёмте-ка обратно, – предложил он и, держа девушку за руку, потянул назад, на петляющую между кустами тропинку.
Глава 11
Акварель
Кравченко остановил в коридоре доктора Коняшкину и протянул ей картину.
– Ольга Васильевна, я обещал вам подарить… Как вам этот пейзаж?
Его лечащий врач с интересом уставилась на акварель.
– Да это же наше озеро! Очень похоже.
– Вам нравится?
– Конечно!
Женщина обрадовалась. Лицо её осветила такая искренняя улыбка, что на миг оно стало почти красивым. Полковнику захотелось каждый день дарить Ольге Васильевне свои работы, чтобы та почаще улыбалась.
– В общем, дарю! Хорошо бы поместить в рамку и повесить на стену. Но, к сожалению, рамку мне взять негде.
– Ничего страшного! – отмахнулась Коняшкина. – Мы повесим её на стену и безо всяких рамок.
Она повернулась и, держа в вытянутых руках акварель, поспешила в ординаторскую. Кравченко отправился следом.
Полковник ещё ни разу не был в помещении, где работали все местные врачи.
Ординаторская представляла собой просторную комнату, заставленную письменными столами. На столах лежали истории болезней пациентов, бланки анализов, ручки и карандаши. Только на одном из столов поблескивал монитор компьютера. Не хватало оргтехники в санатории! В углу громоздились два массивных шкафа для одежды. У окна на тумбочке скромно притулился электрический чайник и стояли несколько разномастных чашек.
Ольга Васильевна порылась в ящике своего стола и вытащила рулон прозрачного скотча.
– Повесим на самом видном месте, чтобы все могли любоваться!
– Давайте помогу, – предложил Юрий Никитич. Он вытащил из стоящего на столе органайзера ножницы и стал разматывать клейкую ленту. – Вот решил, выйдя в отставку, вспомнить детское увлечение. Я закончил художественную школу. И в обычной школе классная руководительница всегда поручала мне делать стенгазету.
Вдвоём они быстро прикрепили к покрытой масляной краской стене картину и отошли на пару шагов, оценивая свою работу.
– Боже мой! – всплеснула руками врач. – Как же я завидую таким талантливым людям, как вы! Это такое счастье – уметь рисовать, писать стихи или петь и играть на гитаре.
– А вы сами, Ольга Васильевна, случайно, стихи не пишете? – поинтересовался Кравченко, наблюдая за искренним восторгом женщины.
– Что вы! Я даже петь не умею. Мне не то что медведь, мне мамонт на ухо наступил.
– Вы слишком строги к себе.
– Нет-нет, честное слово. Я от природы лишена всяких способностей, даже самых незначительных. Такой уж я человек, – Коняшкина виновато улыбнулась, как будто опасаясь разочаровать собеседника.
– Ну, один талант у вас точно есть! – возразил полковник. – Вы прекрасный врач.
– Спасибо… – Женщина потупилась, а щеки её залил очаровательный румянец. – Очень приятно слышать такие слова от пациента.
– А скажите, Ольга Васильевна, почему вы решили стать врачом? – поинтересовался Кравченко, тайком любуясь разрумянившейся женщиной. Было в ней что-то невероятно чистое и настоящее.
– О, это очень давняя история! – махнула рукой собеседница.
Но Юрий Никитич не собирался отступать.
– Что-то из детства?
– Да, вы угадали. Однажды, когда мне было лет семь или восемь, я попала в инфекционную больницу. Меня поместили в специальный бокс с белыми кафельными стенами, железной кроватью и огромным, почти во всю стену, прозрачным стеклом, открывающим вид в больничный коридор. В этом странном помещении я чувствовала себя очень одиноко. Без мамы, без близких и знакомых такому маленькому ребёнку трудно и страшно.
Лицо Ольги Васильевны стало задумчивым, взгляд погрузился в прошлое.
– Но мне повезло с врачом! – продолжала она. – Лечила меня пожилая, очень добрая женщина. Я уже не помню её имени, но до сих пор в душе осталось ощущение тепла и покоя. Она приходила, осматривала меня и всё время хвалила: я молодец, потому что температура снизилась, я настоящая умница, потому что сыпь на коже стала пропадать, я прекрасная девочка, потому что горло уже не такое красное. От этих слов я будто наливалась силой и уверенностью в себе. И болезнь, представлявшаяся мне неким невидимым существом, забравшимся в меня и наводившим в моём теле свои порядки, уже не казалась такой страшной. Наоборот! Я чувствовала, что могу её победить. В общем, когда меня выписывали, я уже была уверена, что вырасту и стану врачом.
Коняшкина улыбнулась, а Юрий Никитич в очередной раз удивился, как преображает её улыбка. Просто чудо!
– Вам нравится помогать людям, – сказал он.
– Да! Именно помогать людям! – воодушевилась женщина. – Это самое главное!
– Помогать – это тоже талант, – констатировал Кравченко.
Ольга Васильевна пожала круглыми плечами.
– Нет, не думаю. Этак вы любой профессионализм назовёте талантом. А ведь за профессионализмом стоят скорее упорство, настойчивость, терпение, трудолюбие.
– Согласен. Эти качества необходимы при любой профессии. А вот скажите, – заранее прошу прощения, если мой вопрос вам не понравится, – как врачи переживают смерть своих пациентов?.. Ведь в лечебных учреждениях такое случается, и нередко.
Полковнику стало неловко от того, что преображающая доктора Коняшкину улыбка исчезла, свет в глазах угас, сменившись грустью.
– Увы, случается, – нехотя кивнула врач.
– Я слышал, что у вас недавно скончалась пациентка. Это правда?
Повисла неловкая пауза. Ольга Васильевна отвела взгляд в сторону, будто решая – стоит ли вообще разговаривать на эту тему с чужим человеком. Но всё же ответила.
– Правда. Такое несчастье! Пожилая пациентка после тяжёлой операции на сердце.
– Инфаркт?
Ольга Васильевна медленно опустилась на стул и потупилась:
– Знаете, я не имею права разглашать врачебную тайну.
– Извините…
– Не инфаркт, но нечто близкое. Сказалась жара. При такой температуре воздуха сосуды не выдерживают. Особенно трудно справляться с духотой пожилым людям. Сосуды у них и так в плохом состоянии.
Голос Коняшкиной звучал тихо, это был почти шёпот, словно она делилась с Кравченко большим секретом.
– Чрезвычайно жаль эту женщину. У неё такая замечательная семья! Родные навещали её каждый день. Непременно кто-нибудь приезжал, привозил что-то вкусное. Так трогательно о ней заботились… И вот такое несчастье…
«Кто из них врёт?» – подумал Кравченко, вспомнив рассказы бабы Капы и мадам Керн о Виноградовой.
– Представляю, какой это был удар для вас. Ведь вы столько сил потратили, чтобы помочь этой пациентке, столько души вложили…
– Да, вы правы, пережить такое сложно, – вздохнула Ольга Васильевна. – Что уж говорить о близких, потерявших родного человека. Теперь их жизнь изменилась безвозвратно.
Она встрепенулась, словно вспомнив нечто важное, поднялась со стула.
– Спасибо вам, Юрий Никитич, за картину. Чудесная акварель! Теперь она будет радовать взгляд всех сотрудников отделения.
Почувствовав, что доктора больше не стоит задерживать, Кравченко церемонно раскланялся:
– Рад был сделать для вас что-то приятное. Пойду, пожалуй, найду ещё какой-нибудь живописный уголок в парке и попробую запечатлеть его на бумаге.
Он быстро вышел из ординаторской, заглянул в свой номер, взял этюдник.
Шагая по парковой аллее, полковник размышлял: кто из женщин говорит неправду?.. И зачем?.. Есть что скрывать?
Навстречу Юрию Никитичу попалась медсестра Сагдиева.
Девушка мимоходом улыбнулась и повернула ко входу в кардиологический корпус.
Надо было раскладывать лекарства. Работа предстояла кропотливая и очень ответственная, ведь пациентов в отделении было много, и у каждого свои лекарства. Попробуй перепутать хоть одну таблетку!
Анора основательно устроилась за рабочим столом и разложила перед собой упаковки с препаратами. Она читала назначения в истории болезни, вынимала из картонных коробочек таблетки и аккуратно раскладывала их по миниатюрным, почти игрушечным пластиковым стаканчикам. На стенках стаканчиков виднелись чёрные буквы У, Д, В, означавшие время приёма лекарств – утро, день, вечер.
– «Адкордис»[1], – прочитала Анора и вытащила очередную коробку. Потрясла ею, но упаковка оказалась пуста. – Вот чёрт, опять таблетки закончились. Придётся идти на склад.
Девушка поднялась, достала из верхнего ящика стола ключ и отправилась в конец коридора, где располагалась небольшая комната, предназначенная для хранения лекарств и медицинских принадлежностей.
Так как сильнодействующими и наркотическими средствами в отделении кардиологии не пользовались, то лекарства хранились не в сейфе, а в обычном шкафу под замком. Анора провела рукой на средней полке и вытащила две ярко-красных коробочки с надписью «Адкордис».
– Всего две? – удивилась она.
В прошлое её дежурство два дня назад на полке лежали семь упаковок, это медсестра помнила точно. Препарат эффективный и дорогой, назначался больным с нарушениями сердечного ритма. Немногие его принимали.
Неужели за два дня израсходовали пять упаковок?.. Быть такого не может!
Но самым неприятным было то, что теперь придётся напомнить старшей медсестре, чтобы та выписала в аптеке новую партию лекарств. А пересекаться с Тарасовой Аноре совсем не хотелось.
Но работа есть работа.
Закончив раскладывать таблетки, девушка разнесла крохотные стаканчики на подносе по номерам, выдав каждому пациенту персонально.
Она раздумывала, когда лучше подойти к начальнице, чтобы та была в нормальном настроении, как вдруг нос к носу столкнулась с Тарасовой в коридоре.
– Раиса Ивановна! – воскликнула Анора, решив не упускать момент. – У нас опять «Адкордис» заканчивается. Надо заказать в аптеке.
– Как – заканчивается? – Старшая медсестра подняла брови. – Я же совсем недавно его выписывала. Он не мог так быстро израсходоваться!
– Осталось всего две упаковки, – уточнила Анора.
– Проверим!
И начальница решительным шагом отправилась в кладовку.
Убедившись, что в шкафу на полке действительно две упаковки, одна из которых уже начата, Раиса Ивановна нахмурилась.
– Это странно, Сагдиева, очень странно. Сколько человек у нас получают препарат?
– Всего пять. Я сама удивилась: он не может расходоваться так быстро.
– Вот-вот!
От пристального, проникающего в самую душу взгляда зеленоватых глаз начальницы Аноре стало не по себе. Она невольно отступила на пару шагов ближе к двери.
– Либо кто-то у нас ест этот препарат горстями, как витаминки, что маловерятно… Либо у нас завёлся вор.
– Какой ещё вор? – растерялась Анора.
Лицо Раисы Ивановны стало жёстким, глаза сузились, губы поджались. Рыжеволосая женщина бесцеремонно оттолкнула девушку со своего пути и вышла в коридор.
Дверь захлопнулась, оставив Анору с замирающим в неприятном предчувствии сердцем прислушиваться к удаляющимся шагам.
Глава 12
Скандал
Не прошло и часа, как в заполненную врачами ординаторскую влетела Тарасова в сопровождении пациентки Керн. Старшая медсестра пылала гневом, отчего пряди её рыжих волос, выбившиеся из причёски, напоминали языки пламени.
Вероника Марковна, немного растерянная, скромно замерла у двери и внимательно прислушивалась и приглядывалась к происходящему.
Врачи синхронно подняли головы от своей писанины, уставившись на Раису Ивановну. А та сразу направилась к столу исполняющего обязанности заведующего отделением Николая Викторовича Самошко.
– Николай Викторович, – громко заявила Тарасова, – у нас чепэ! В отделении завёлся вор, без стыда и совести таскающий со склада дорогостоящие лекарства!
– Что вы такое говорите, Раиса Ивановна? – опешил пожилой упитанный мужчина с обширной лысиной, сидящий за столом у окна. – Какой ещё вор?
В этот момент по коридору мимо ординаторской проходил Юрий Никитич. Его привлекли громкие голоса и неплотно закрытая дверь.
«Что там происходит?» – мелькнуло в голове у Кравченко. Он воровато оглянулся, не заметил никого и прильнул ухом к дверной щели.
– Самый настоящий вор! – продолжала старшая медсестра, и голос её только набирал силу, переполненный праведным гневом. – И я знаю, кто этот человек!
Не давая возможности себя перебить, Раиса Ивановна обернулась к неуверенно топтавшейся в уголке пациентке.
– Вероника Марковна, подойдите сюда, пожалуйста!
Старушка, скромно опустив глаза, засеменила к столу Самошко.
– Вероника Марковна, что вы видели сегодня ночью? – Тарасова поддерживала за локоть мадам Керн, как бы придавая ей уверенности и смелости.
– Сегодня ночью мне не спалось, – начала рассказ Вероника Марковна и обвела внимательным взглядом всех присутствующих. Давно её так никто не слушал, даже дыхание затаили! – Знаете ли, очень жарко в палате, и воздуха не хватает, даже если окно настежь.
– Ближе к делу, Вероника Марковна! – сжала её локоть жёсткими пальцами Тарасова.
– Так вот, – продолжала Керн, – вышла я в коридор, чтобы немного подышать и проветриться, и вижу…
– Что вы увидели? – пробормотал потрясённо Николай Викторович, почему-то вжимаясь в спинку кресла.
Он всего несколько дней выполнял обязанности начальника, и пока всё было хорошо. Вот только ЧП не хватало!
– Из кладовки вашей, где лекарства хранятся, выходит… – Вероника Марковна выдержала театральную паузу для усиления эффекта и закончила: – Анора Сагдиева, дежурная медсестра. В руках она несла несколько небольших коробочек красного цвета. То, что они красные, было видно даже в коридорном сумраке.
– Вот! – радостно воскликнула Раиса Ивановна и продемонстрировала всем, вытащив из кармана, маленькую яркую упаковку с надписью «Адкордис». – Именно этот препарат стал исчезать в последнее время с нашего склада. Николай Викторович, надо вызвать Сагдиеву и потребовать у неё объяснений!
– Анора?! – переглядывались друг с другом потрясённые врачи. – Не может быть…
– Ну… – промямлил Самошко, чьи пухлые щёки покрылись пятнистым румянцем, – наверное, и правда стоит послушать Анору. Пусть объяснит, так сказать.
Он был самым старшим и опытным врачом в отделении и работал тут больше двадцати пяти лет. И, конечно, надеялся, что после увольнения предыдущего завотделением на эту должность назначат его. Но главный врач предпочёл человека со стороны. Самошко затаил обиду. Не оценили его заслуг, его опыт, а задвинули в уголок, как старый, ненужный чемодан.
Новый заведующий ушёл в отпуск, и Николая Викторовича попросили его заменить. На время. Вожделенная должность в его руках, хоть и временно. И вдруг такая неприятность! Самошко растерялся.
Кравченко едва успел отскочить к стене, как дверь распахнулась, и Раиса Ивановна зычным голосом, сотрясшим все этажи кардиологического корпуса, рявкнула:
– Сагдиева, быстро в ординаторскую!
Прячась за распахнутой створкой двери, Юрий Никитич наблюдал в щель, как медленно и растерянно идёт по коридору дежурная медсестричка. На её прекрасном лице застыло выражение испуга. Вот попала девчонка!
Как только Анора подошла к ординаторской, цепкая рука начальницы ухватила её за плечо и буквально втащила в помещение.
– Что случилось? – пробормотала Анора, ничего не понимая, но чувствуя, что надвигается огромная беда.
– Это ты нам сейчас объяснишь, что случилось! – зверем рычала на неё Тарасова. – Признавайся: зачем воруешь лекарства из кладовой?
– Что?.. – онемела от неожиданности девушка, прижав руку к груди.
– То! Не лги нам! Тебя видела Вероника Марковна Керн, уважаемый человек, заслуженный, можно сказать… Видела, как ты воруешь лекарства.
– Вероника Марковна, – обратила на старуху быстро наполняющиеся влагой глаза Анора, – ведь это же неправда. Вы не могли ничего видеть, потому что ничего не было. Да я никогда бы в жизни чужого не взяла!
– Ну конечно! – захохотала резким, издевательским смехом Тарасова. – Теперь будет изворачиваться, как уж на сковородке. А я с самого начала говорила, что нечего брать на работу этих мигрантов! Понабрали всяких таджиков-узбеков, вот они теперь и безобразничают, разворовывают государственную собственность! Гнать их паршивой метлой из нашего санатория, да и из страны. Своим рабочих мест не хватает, а мы берём этих чужаков себе в ущерб!
– Тише, тише, Раиса Ивановна! – справился наконец с растерянностью Самошко, выпрямил спину, вспомнив о том, что он здесь начальник и принимать решение ему. – Анора, скажи нам честно: ты брала из шкафа «Адкордис» или нет?
– Брала для раздачи!
– Я имею в виду не для пациентов, а с другими целями, так сказать.
Девушка, шмыгая носом, отрицательно покачала головой:
– Нет, не брала.
– Она врёт! – попыталась вмешаться Тарасова, но начальник выставил руку, призывая к молчанию.
– Вероника Марковна, вы уверены, что ночью видели именно Анору?
– Конечно, – кивнула Керн. – А больше некого. В отделении ночью дежурила только она. Да и не узнать её трудно. Заметная девушка.
– А в руках у неё точно были именно эти коробочки?
– Точно, точно.
Убийцу во время этой безобразной сцены одолевали гневные мысли.
«Ах ты, мерзкая старуха! Да тебе ведь поломать жизнь человеку ничего не стоит! Ты даже получишь от этого удовольствие. Зачем на свете живут такие, как ты?.. Такие, как Довженко и Виноградова? Сколько зла от вас в этом мире!
Почему Бог допускает, чтобы жили и благоденствовали такие твари? Несправедливо! Чудовищно несправедливо!»
– Зачем вы врёте?! – не выдержала Анора. – Это неправда! Что я вам такого сделала, что вы врёте? Почему?!
Вероника Марковна отвела глаза, но от своих слов не отступилась.
А старшая медсестра продолжала кипятиться: