Наблюдатели. Сосуды наших душ
Уже сидя в машине и настраивая навигатор на требуемую точку назначения, она услышала телефонный звонок.
Посмотрела на дисплей.
Розенберг.
– Да? – она ответила на звонок.
– Альра… Тея… – послышалось из трубки. Голос Карла был не просто хриплым; он был изношенным, простуженным до самых глубин, каждый звук давался ему ценой долгой, мучительной паузы, с хриплым заглатыванием воздуха, словно человек, пытающийся говорить на излете сил. – Добралась?
– Я в порядке, уже в столице, – отрезала она, с внезапной резкостью откидываясь на спинку сиденья, пытаясь отстраниться от давящей жалости, которую вызывал этот голос. – Твой голос не стал лучше. Как легкие? Кашель? И кончай с этими имперскими замашками! «Альра»… – она цокнула языком с раздражением, в котором сквозила давняя, почти семейная привычка. – Ты уже давно не живешь в Империи!
– Прости старика, – просипел он, и в его тоне послышалась та особая, утомленная слабость, которую он так часто использовал как щит. – Все-таки столько лет на севере…
– Да-да, помню, госуправление, культура и прочее… – она резко перебила его, чувствуя, как по счету тают секунды, а с ними – ее деньги и терпение. – Не продолжай, а то наш звонок влетит мне в копеечку. Лучше скажи, ты по делу или просто узнать, как дела у твой «непутевой» протеже? – Она попыталась рассмеяться, но смех вышел коротким и нервным.
– Ха… – Он отозвался смешком, который тут же, страшно оборвавшись, превратился в приступ душащего, разрывающего кашля. В трубке послышался тяжелый, свистящий хрип – отчаянная борьба за глоток воздуха.
– Розенберг! – вскрикнула она, и ее рука сжала телефон так, что кости побелели.
– Звонили… из Аппарата. Не пускали? – он наконец выдохнул, пытаясь перевести тему, голос его звучал как выжатый лимон.
Карл был в курсе. Как обычно.
– Н-да, как мы и предполагали. Вот только я не думала, что они будут такими принципиальными.
– И как же ты прошла?
– Удивляюсь, что ты не в курсе, – она улыбнулась. – Павервольт неожиданно оказался на границе, а ты же знаешь, что в этом году он курирует Смотрины, а значит и всех послов. Вот и пропустил меня.
– А ты фартовая. Тебе везет. Только вышла за пределы архива и уже познакомилась с элитой Атриума Конкордии, – иронично хмыкнул Карл.
– Да, как утопленнику. Мне еще этого внимания не хватало, достаточно было и того, как надменно они смотрят, видя мой мизерный источник силы, – насупилась она.
– Да… Нужно… было… мне… ехать… – просипел Розенберг и опять зашелся в удушливом кашле. – Кстати, о Павервольте. Он заменил нашего кандидата.
– Что? – она даже рот открыла от изумления, и в душе ее что-то похолодело. – Розенберг, с чего такие изменения? Я уже заплатила за аренду машины!
– Павервольт сообщил, что с несколькими послами заминка, поэтому и переставил кандидатов с учетом, хм, предпочтений их родителей. А насчет машины… Не волнуйся, она все равно тебе понадобиться… а ту девушку заберет Озерский.
– Прекрасно! Этот северянин?! – вырвалось у нее с неподдельным отвращением. Рыжего пижона, тающего от самого себя в зеркале и считавшего только красивых и сильных людей достойными его общества, она не переносила. Она в принципе не переносила нарциссических и пустых людей. Возможно, потому что была их полной противоположностью, а может, из-за того, что завидовала.
– Ты спрашиваешь?
– Утверждаю.
– Не дрейфь. Подробности передаст мать на месте. Ты же понимаешь, насколько нам с тобой нужен кандидат… Чем проще, тем лучше….
Она уловила в его голосе ту самую, хорошо знакомую ноту – настойчивую, почти молящую. Ему было нужно, чтобы она согласилась. Нужно до боли.
– И как она отреагировала на изменения? – спросила Тея, вглядываясь в потолок салона, словно ища там ответа.
– Кто? – голос Розенберга дрогнул, он потерял нить.
– Мать! Ты точно в порядке?
– Да, извини. Отвлекся. Холодно… – протянул он задумчиво. – Сказала, что ее отец мной восхищался в молодости… – Пауза затянулась. И вдруг его голос прорвался горьким, почти яростным вопросом, в котором слышалась вся горечь старения и забвения: – Но, Тея, темная материя меня побери! Неужели я настолько стар, что меня какие-то «отцы в молодости» помнят?
– Ты – прекрасный, в меру упитанный мужчина в самом расцвете своего семидесятилетия, – выпалила она с нервным смешком, в котором звучала и жалость, и та особенная дерзость, что позволяет себе лишь очень близкий человек, видящий твое слабое место. – По меркам твоей же родины, тебе давно пора на домашний покой, под опеку социальных служб!
Карл в ответ пробурчал что-то ругательное, притворно-ворчливо, но смех его был коротким и тут же оборвался, перейдя в тот самый, душащий кашель, который терзал Тею куда сильнее, чем его слова.
– Розенберг! Всё, замолкай, отдыхай! Вводные я получила, – почти приказала она, чувствуя, как холодная тревога сжимает ей горло.
– Хорошо… тогда… до… – он снова закашлялся, но внезапно резко остановил ее, перейдя на сип. – Постой! Материя, чуть не забыл главное. Царство Алмарант стянула войска к южной границе Проценториума. Тея… на этот раз все серьезно. Я не уверен, что войны удастся избежать.
В трубке повисла тягостная пауза. Тея почувствовала, как по спине пробежал холодок.
– Ты о пацане беспокоишься? – тихо спросила она, уже зная ответ.
– До момента перехода на независимые территории он считается гражданином места рождения. Пока он не перейдет, мы не сможем… – он замолчал, подбирая слова, полные горькой безнадежности.
– Я помню, Розенберг. Я одна. Но обещаю, доставлю твоего «пацана» в целости и сохранности.
– И, Тея… – в его голосе вдруг прозвучала усталая усмешка. – Он не очень-то и «пацан». Скорее, юноша. Ему уже двадцать стукнуло. Ты ему в сестры годишься. Старшие.
– Пацан он и в северном Валдарионе – пацан, – отрезала она с внезапной холодностью, и быстро попрощалась, оборвав его многословие. – До связи, Карл!
Автомобиль тронулся с места и вскоре мчался вдоль длинной полосы побережья. Справа теснилась куча частных домиков, слева – солнце, точно расплавленный шар алого металла, медленно тонуло в черной полосе океанского горизонта. Близился девятый час. Скоро тьма сожрет все вокруг, и искать нужный дом в кромешной темноте было бы верхом безумия. С тревожным вздохом она взглянула на навигатор: до цели – еще минут сорок. Успеть до заката – почти нереально.
С мысленным стоном, подсчитывая в ущерб будущему бюджету сумму вероятных штрафов, она решительно нажала на газ.
Спустя пятнадцать минут она скрылась из виду песчаного побережья, уводя свой автомобиль вглубь континента – выше, в темные петли горных дорог, под сень молчаливого леса, навстречу той тьме, что ждала ее не только на небе, но, казалось, и в самой сути этого внезапной поездки.
Глава 2. Дружба и любовь
«Местом проведения ежегодных Смотрин становится одна из трех великих держав: Валдариона, Проценториума или Алмаранта. При этом одна и та же страна не может принимать Смотрины более одного раза в три года.»
– Ст 3. Раздел "Порядок проведения". Кодекс Смотрин. 80 год.
Утро началось для Рейнольдса с того, что сама смерть, казалось, поселилась у него в черепе и методично выскребала его содержимое тупыми когтями. Каждый импульс од-энергии, обычно едва заметный, отдавался в висках адской болью; каждый луч света впивался в сетчатку, как отточенная игла. Его тело, изнеженное годами комфорта, восставало теперь против последствий вчерашнего – против яда, который он сам в себя влил. Похмелье было тяжким, о чем свидетельствовало почти наполовину заполненное ведро, стоявшее у кровати, куда он успешно изверг всё, что принял накануне.
Он пошарил рукой по простыням, нащупал очки в черепаховой оправе, надел. Мир встал на свои места, но от этого не стало легче. Персиковые стены, широкая двуспальная кровать с позолоченной металлической спинкой, туалетный столик, уставленный флаконами… За панорамными окнами медленно угасал день; вечернее солнце, сползая к горизонту, отражалось в стеклах столичных небоскребов и прыгало зайчиками по комнате. Осознание, что он не дома, а в особняке Лили Стимс, загружалось в его воспаленное сознание с мучительной медленностью. Наконец, с трудом поднявшись, он нацепил браслеты, закрепил у висков лит-панели с од-накопителями и спустился вниз.
Внизу, за массивным столом, уже собрались его друзья, явно решившие продолжить вчерашнее: кудрявый Арчи Вентворт, разливавший в бокалы мутные коктейли; ухоженная, с холодной красотой Селеста Ройс, едва пританцовывавшая в такт приглушенной музыке; и сама Лили Стимс, колдовавшая на кухне. Рейнольдс слабо улыбнулся.
Лили. Даже в простом домашнем халате она была восхитительна. Нежное лицо, глаза прозрачные, как горные озера, золотистые волосы, спадавшие на плечи… Порой он сам себе не верил, что ему досталась первая красавица курса. Улыбка далась ему дорогой ценой, оттянув на себя последние силы; казалось, даже мышцы лица взбунтовались против этой социальной условности. Но он заставил их. Для них. Для нее.
Друзья его заметили.
– Доброе утро, а может, уже вечер, спящая красавица! – не отрываясь от шейкера, бросил Арчи свою ослепительную, выверенную улыбку. Его бархатный голос резанул слух, как напильник. – Как самочувствие, о Прометей, похитивший огонь с виноградников Бахуса? Продолжим?
Рейнольдс мычанием ответил, плюхнувшись на диван. Спина благодарно приняла опору, дав понять, что это – предел его нынешних возможностей. Ногой он задел пустую бутылку; та со звоном покатилась, увлекая за собой соседние. Убираться здесь, видимо, не спешили: гостиная представляла собой поле после битвы – пустые бутылки, коробки от еды, конфетти, чье-то забытое белье… Всё говорило об удавшейся вечеринке.
– Не дразни его, Арчи, – мягко, почти без интонации, сказала Селеста, не прекращая своих плавных движений. Ее темные волосы были убраны в небрежную, но идеальную прическу; шелковый халат облегал стан, будто вторая кожа. Она выглядела так, словно только что сошла с подиума, а не провела ночь в пьяном угаре. – Он вчера был… чрезмерно откровенен.
«Откровенен». Слово, короткое и острое, воткнулось в мозг Рейнольдса. Оно пульсировало там, напоминая о вчерашнем позоре. Картины всплывали обрывками, но с той пронзительной, унизительной ясностью, которую дарит только похмелье. Только отравой был не алкоголь, а поток его собственных слов.
Вчера праздновали начало Смотрин. А внутри у него была лишь глухая, ледяная тишина. Он смотрел на пузырьки в бокале и думал: «Неужели я этого хотел?».
Он мог остаться. Наследник империи «Аура». Человек в идеально скроенном костюме, чья жизнь расписана на десятилетия вперед. Безопасная клетка из стекла, стали и ожиданий. Но он рванул прочь. Ему захотелось что-то доказать. Доказать Лили с ее ясным, бесстрашным взглядом. Доказать призраку отца, тень которого растянулась на всю его жизнь. Доказать мачехе Маргарет, которая смотрела на него как на неудачную, но единственную копию великого оригинала.
В глубине, в самой темной и тихой части души, он надеялся. Искренне, по-детски надеялся, что не пройдет. Когда две недели назад на экране планшета он увидел свою фамилию не в конце, а в середине списка, мир накренился. Он физически ощутил, как почва уходит из-под ног. Дворецкий в панике бросился за успокоительными. Маргарет, ворвавшись в комнату, не стала его жалеть – она резко хлопнула его по щекам, вернула к реальности.
«Соберись, – сказала она, и в ее глазах горела не материнская тревога, а азарт биржевого игрока, увидевшего неожиданный рост акций. – Ты теперь кандидат. Ты должен сиять».
Он весь тот день просидел в комнате, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего страха. Смотрины казались ему не испытанием, а приговором. Для одной стороны.
В нем жили двое. Один – тот, кто жаждал прочности, предсказуемости, каменной стены распорядка. Кто боялся перемен, как боятся темноты. Другой – тот, кто панически боялся разочаровать. Разочаровать тень отца. Разочаровать Маргарет, чья холодная, расчётливая любовь была единственной, что у него осталось от понятия «семья». Разочаровать Лили, которая смотрела на мир как на поле для подвига, а не на выставочный зал для манекенов. Эти двое вели внутри него тихую, отчаянную войну. И вчера, под аккомпанемент глупых тостов и притворного веселья, эта война вырвалась наружу.
Сначала он, с натянутой улыбкой, выпалил, что Смотрины – архаичный цирк, а его будущее здесь, среди небоскребов. И тут же увидел в глазах друзей ту самую, мгновенную диагностику: «мальчик на побегушках у собственного наследства». Паника, острая и тошная, накрыла с головой. И он начал кричать обратное. О долге, о шансе выковать свое имя, сбросить родовое ярмо. Говорил громко, хрипло, чувствуя, как по щекам разливается позорный, предательский жар. Они должны видеть уверенность. Сомнение – это запах неудачника. Запах, который не выветривается.
– Кофе. С коньяком, – выдавил он, обращаясь в пространство между Арчи и Селестой.
– У Лили твой эликсир уже готов. Сейчас принесет, – кивнул Арчи, наливая в бокал что-то зеленовато-мутное. – К слову о вчерашней искренности… Ты там такое городил про «долг памяти» и «испытание Смотринами». Ты ведь не всерьез, Рей?
Вопрос повис в воздухе, невинный, как пух. Но внутри у Рейнольдса что-то болезненно сжалось.
– А что? – попытался он вложить в голос ту небрежную браваду, которой так виртуозно владел Арчи. Получилось сипло и фальшиво. – Дедлайн подходит. Послы перехода сегодня приезжают. Надо как-то определяться.
Селеста замерла. Ее раскосые глаза уставились на него с неподдельным, как показалось, интересом.
– То есть вчерашняя тирада о том, что лучше утопиться, чем участвовать в Смотринах, теперь означает «надо определиться»? Это новое слово для трусости? Рейнольдс, милый, ты смотришь на это как на экзамен. Ты хоть понимаешь, что это такое?
Он не понимал. Его отец, Алан Никсон, изучал одическую энергию всю жизнь, до самой смерти. Водил дружбу с архонтами, был желанным гостем в Атриуме Конкордии, хоть и не был арлюминером. А Рей… Он знал лишь, что Смотрины – не экзамен, а ритуал. Шанс для горстки сильных сенсетивов стать архонтами – хранителями знания и порядка. Для него это никогда не было единственным путем. Скорее – стечением обстоятельств: бывший беспризорник, приемный сын гения, чей уровень силы поднялся на полторы тысячи единиц. Поэтому его и включили в списки. Поэтому его приемная мать наконец-то обратила на него внимание, а потом помогла ему пройти этот отбор. Поэтому…
– Еще не решил, но это точно возможность, – выдавил он глухо, глядя на свои холеные, не воинственные руки. – Шанс доказать, что я… что я чего-то стою. Без его имени.
– Если это твой шанс, то чего ты трясешься? – Арчи подвинулся ближе. Рейнольдс в ответ посмотрел с таким видом, что Арчи, хоть и был его другом, поднял руки в знак примирения. – Не смотри на меня так! Сам же вчера об этом говорил!
Из кухни вышла Лили. Она несла две чашки дымящегося кофе. Из одной явственно пахло коньяком. Ее появление было подобно лучу света в темной комнате; боль на миг отступила, сменившись смутным трепетом. Простой белый халат, слегка растрепанные волосы делали ее лишь прекраснее.
– О чем речь? – спросила она, ставя перед ним чашку. Ее пальцы легонько коснулись его руки. Электрический разряд прошел по телу, заглушив похмельную ломку.
– Рей всё еще грезит подвигами, – с легкой усмешкой сказала Селеста. – Собирается бросаться на амбразуру.
– Да нет же! – буркнул Рейнольдс, пряча взгляд в чашке.
Лили села рядом, так близко, что он почувствовал ее тепло. Ее кристальные глаза нашли его, заглянули прямо в душу, полную страха и сомнений.
– Рей… – ее голос был тихим, почти шепотом, предназначенным только ему. – Вчера, помнишь, ты говорил? Ты сказал, что боишься. Боишься не оправдать его ожиданий. Осрамить его память.
Он сглотнул. Да, говорил. Пьяный, размякший, он изливал ей свои самые потаенные страхи. И она слушала. Всегда слушала.
Чтобы он делал бы без нее? Кем был?
Рей уже не знал.
– Это нормально – бояться, – продолжала она, кладя свою прохладную ладонь поверх его руки. – Но зачем делать то, чего боишься? Ты не инженер. И не воин… Да, ты знаешь теорию, управление од-энергией… Но это же… Арчи прав. Это фатум. Ты – наследник лучшей компании. Ты же хотел путешествовать, мир увидеть. Поднять дело отца. А если пройдешь Смотрины – обратного пути не будет. И твоя мать… потеряет и тебя, как потеряла его. Я знаю, у вас сложно… Но она любила твоего отца до…
Она не договорила. Не нужно было. Смерть изобретателя при испытаниях. Тень «несчастного случая» уже два года витала над семьей, над его наследием. Маргарет пыталась поднять предприятие, но светская львица не могла стать гением. Никогда.
– Лили права, – поддержала Селеста. – Ты думаешь, послы перехода приедут пить с тобой чай? Они приедут отбирать бойцовых петухов. Ты готов быть петухом, Рей? Ты, который падает в обморок при виде крови из порезанного пальца?
Над этим смеялись неделю назад. Тогда это казалось милой чудаковатостью. Теперь ощущалось как клеймо.
– Ты так говоришь, как будто знаешь их лично! – огрызнулся блондин.
– Послушай, – Арчи облокотился на стол, и лицо его стало серьезным, почти отеческим. – Мы твои друзья. Мы не хотим, чтобы тебя сломали. Ты должен сохранить компанию отца, а не растоптать её в попытке что-то доказать. Управляй поместьем, продолжай дело. Сними это бремя с матери. Это – твое. А Смотрины… – он махнул рукой, – это для других. Для голодных, для тех, у кого нет выбора. Для таких, как Лили. Ей терять нечего. Тебе – есть.
– Можно было не напоминать… – насупилась Лили.
– Прости, Лил! Но это правда. Твой отчим сказал, что содержать не намерен. Бесплатное образование – только через Арлюминер.
– Есть еще Валдарион и Алмарант, – холодно добавила Селеста, но Арчи было не остановить, этот человек любил быть в центре внимания, а внимание любило быть в центре него.
– Речь о реальности, а не фантазиях! Ты думаешь, Лили мгновенно получит гражданство и квоту?
– Перестаньте… – прошептала Лили. – Вы и так достаточно подробно обрисовали мои перспективы.
– В общем, Рей, – Арчи отхлебнул из бокала. – Ты слишком многого лишишься, если ввяжешься. Сделай себе имя. Сколоти состояние. Глядишь, и Лили прихватишь в жены, – он подмигнул девушке, та густо покраснела.
– Но отец восхищался архонтами… – почти бессвязно вставил Рей.
– И не стал им! – мягко, но неумолимо сказала Селеста. – Алан Никсон – легенда. А ты? Допустили по блату, из уважения к памяти. И все это знают. Хочешь, чтобы шептались за спиной?
Он посмотрел на их лица: уверенную силу Арчи, холодную грацию Селесты, хрупкую надежду Лили. Они были его друзьями. Они видели его истинную суть. А эта «возможность»… Вчера она казалась долгом. Сегодня, сквозь боль и страх, – детской блажью.
Лили сжала его руку.
– Останься, Рей. Не иди туда. Ради меня. Мне будет спокойнее, если ты будешь здесь, в безопасности. После Смотрин… если я пройду… всё изменится.
Она была единственной, кто поддерживал его. Помогала на экзаменах. С ней можно было просто молчать. И сейчас в ее глазах стояли слезы. Настоящие. Этого он вынести не мог. Весь хлипкий замок из амбиций и долга рассыпался в прах перед простым человеческим желанием – быть нужным, быть любимым, не рисковать счастьем, которое казалось таким близким. Он глубоко вздохнул. Головная боль отступила, уступив место гнетущей, но странно спокойной пустоте.
– Ладно, – тихо сказал он, отводя взгляд. – Вы правы. Это… безумие.
Арчи похлопал его по плечу.
– Вот и умник! Селеста, налей ему покрепче. Отмечаем возвращение блудного сына к здравому смыслу!
Лили улыбнулась, и ее улыбка была как солнце, разрывающее тучи. Она мягко поцеловала его в щеку.
Он улыбнулся в ответ. Слабо. Облегчение от принятого решения смешалось с ноющей внутренней пустотой. Эту пустоту нужно было срочно чем-то заполнить, и рука сама потянулась к бокалу. Но в этот момент телефон на столе завибрировал настойчивым, нудным гудком. На экране горело: «Мать». Реальность ворвалась в их уютный мирок.
Рейнольдс с раздражением взял трубку. Голос вдовы был, как всегда, сдержан, но сегодня в нем проскальзывала несвойственная озабоченность. Не нежность – скорее беспокойство о хрупком активе.
– Рейнольдс, ты в порядке? Я звонила всю ночь и утро! Ты не отвечал!
– Жив-здоров, – буркнул он, чувствуя на себе взгляды друзей. – Ты по делу? Мне некогда, – отрезал он грубо.
– Сын, зачем ты так? Я ведь…
– Маргарет, не нужно. Я задал вопрос!
На той стороне вмиг разбилась обиженная тишина. Дальше голос был уже тихим, еле слышным.
– Посол будет только к девяти. Задерживается, – пробормотала она.
– Понял.
– Рейнольдс, подожди… Приезжай пораньше. К восьми. Тебе нужно прийти в себя. Ты звучишь… не лучшим образом. Марта приготовит тебе поесть. Невозможно производить впечатление на пустой желудок.
Неуклюжая, непривычная забота обожгла сильнее любого упрека. Женщина, годами не замечавшая его, теперь вдруг играла в материнство.
– Не надо, – процедил он сквозь зубы. – Я в порядке. Не нужно этого пафоса. Думаешь, если я поем и надену лучший костюм, посол падет к моим ногам? Или к твоим?
Пауза. Когда она заговорила вновь, в голосе снова был только холодный металл.
– Я думаю, даже проигрыш требует достоинства. Твой отец…
– Отец мертв! – резко оборвал он. В гостиной на мгновение стихли все звуки. Он отвернулся, понизив голос до шепота, полного горечи. – И ему всё равно. Буду к девяти.
Он бросил трубку, не дожидаясь ответа. Рука дрожала.
В наступившей тишине Арчи первым взорвал бездействие – он всегда был сгустком необузданной энергии, лишенной предохранителей.
– Проблемы, друг?
Он налил полный бокал и сунул его Рейнольдсу в руку.
– Никаких, – фыркнул тот. – Матушка внезапно озаботилась моим питанием. Как будто тарелка супа что-то изменит.
– Абсолютно, – поддержал Арчи. – Ты всё решил. Отпусти.
Но отпустить не получалось. Лили, видя его расстройство, обняла. Арчи не унимался.
– Эй, а где тот самый музыкальный инструмент? Ты же клялся сыграть нам серенаду. «Души зашевелятся» – помнишь?
– Гитара? – рассеянно переспросил Рейнольдс. Его взгляд упал на футляр у дивана. Да, он притащил ее вчера, желая блеснуть, но не решился. – Не стоит.
– Стоит! – вмешалась Селеста, в ее голосе прозвучал легкий, но неотразимый приказ. – Мы вчера не дождались. Покажи свой талант.
Лили взглянула на него с мольбой.
– Пожалуйста, Рей. Для меня.
Под этим взглядом он не мог устоять. Напряжение в плечах, ком в горле – музыка всегда была спасением. Он на автомате подошел к футляру, открыл его. Внутри лежала старая, потрепанная акустическая гитара – подарок отца много лет назад. «Инженеру важно чувствовать не только логику, но и вибрацию мира», – сказал тогда отец. Он никогда не был виртуозом. Играл для себя.
Рейнольдс взял инструмент. Знакомый вес, шершавость грифа успокоили его. Он перебрал струны. Звук был глуховат, чуть расстроен, но живой. Он закрыл глаза, позволив пальцам найти простой, горьковатый мотив. И запел тихо, с надрывом:
«Пики карточных замков строим на столе,
Из фальшивых улыбок и трепетной лжи.
Мы пьем за успех, за чужую мечту,
Пока за окном наша тонет во льду.
И я отдал свой клад, свой туз, свой король
За тепло твоих рук, за твою боль, за твою боль…
И пусть эта гитара играет мне вслед,
Что выбора нет… что выбора нет…»
Когда последний аккорд затих, в комнате повисла тишина. Первым, как всегда, нарушил ее Арчи, легонько похлопав.
– Мрачновато, но с душой. Прямо под настроение.
– Настоящий бард декаданса, – фыркнула Селеста, но одобрительно. – Теперь буду пить с осознанием трагедии бытия.