Мы не видим реальность
Рэйчел Денисон в обзоре 2024 года рассматривает временно́е внимание как отдельную область исследований: внимание способно выделять отдельные моменты времени за счёт других, и это отражает ограниченность вычислительных возможностей системы. У внимания, выходит, есть не только «куда», но и «когда». Это расписание доступа.
* * *
Сразу возражение, и довольно очевидное: поток символов, мелькающих в одной точке экрана, совсем не похож на то, как мы смотрим на мир. Никто не проводит жизнь, выискивая две буквы в череде цифр.
Возражение справедливо. Мерцание внимания не описывает повседневное сознание, и было бы ошибкой делать из него вывод, что наше сознание каждые полсекунды выключается или что у него есть какая-то фиксированная частота. Ценность этой методики в другом. Она позволяет в контролируемой ситуации измерить временные ограничения отбора и доступа к отчёту. Лабораторная задача нужна как раз потому, что в жизни эти ограничения перемешаны со всем остальным и их невозможно выделить.
* * *
И вот мы подошли к моменту, когда хочется сделать большой вывод. Он напрашивается сам.
Горилла проходит через центр кадра и остаётся незамеченной. Взгляд падает на объект, а сообщения нет. Собеседника подменяют, и человек продолжает говорить с другим как ни в чём не бывало. Вторая цель проскальзывает в тени первой. Не значит ли это, что богатый, подробный, насыщенный мир, который я вижу вокруг, во многом мне только кажется? Может быть, в каждый момент сознание содержит лишь несколько предметов, на которые направлено внимание, а остальное — смутный фон, который я принимаю за детальную картину?
Этот вывод популярен. Его можно встретить в книгах, лекциях, статьях. И он значительно сильнее, чем позволяют сделать эксперименты, о которых шла речь.
Причина в том, что все эти опыты измеряют определённые способности: обнаружить, сравнить, удержать в памяти, сообщить. О самом переживании они говорят косвенно. Если человек не может сообщить об изменении, мы знаем, что его способность к сравнению и отчёту в этих условиях ограничена. Но было ли в его опыте богатство деталей, которое он просто не сумел удержать и сравнить, — отдельный вопрос. И вокруг этого вопроса идёт один из самых интересных споров в науке о сознании.
* * *
Попробуйте простую вещь. Посмотрите на комнату, в которой находитесь, и, не переводя взгляда, опишите как можно точнее всё, что лежит, например, на ближайшей полке. Скорее всего, вы опишете немногое: пару предметов в точности, а остальное общими словами, вроде «какие-то книги, что-то блестящее». Теперь вопрос: означает ли это, что секунду назад вы видели только пару предметов, а остальное было туманом? Или вы видели всё, но способность описать увиденное оказалась уже самого видения?
Одна сторона спора утверждает, что ощущение огромной детальности превышает то, что нам реально доступно. В 2016 году нейробиолог Майкл Коэн, философ Дэниел Деннет и нейробиолог Нэнси Кэнвишер опубликовали статью с вопросом в названии: какова пропускная способность перцептивного опыта? Их позиция интереснее, чем простое «мы видим очень мало». Они не считают зрительный опыт бедным набором из нескольких предметов. Высокоточное представление действительно доступно лишь для ограниченного числа объектов. Но одновременно система извлекает статистические, «ансамблевые» свойства сцены: средний цвет, общую фактуру, примерное количество, общее расположение. Из этих сжатых сведений и может складываться впечатление богатства. Опыт, по их мнению, богаче нескольких точных объектов, но заметно беднее, чем подсказывает интуиция.
Другая сторона утверждает обратное. Философ Нед Блок защищает идею, которую он назвал «переполнением»: феноменального содержания, того, что переживается, может быть больше, чем того, к чему есть когнитивный доступ, что можно удержать в рабочей памяти и сообщить. Его аргументы опираются в том числе на классические опыты с кратким предъявлением букв, когда человек может правильно назвать любую строку, если ему укажут на неё сразу после исчезновения картинки, но не может назвать все строки сразу. Если бы он видел только то, что способен сообщить, как бы он справлялся с любой случайно указанной строкой?
Есть и более сильная версия богатства. В 2025 году Эндрю Хаун и Джулио Тонони описали зрительный опыт как чрезвычайно богатый, включающий не только узнанные предметы, но и само пространственное поле, отношения между его частями, группировки признаков, всю эту структуру, которая совсем не обязательно доступна отчёту. Позиция влиятельная, но она теоретически связана с определённым подходом к сознанию, о котором речь пойдёт в тринадцатой главе. Выдавать её за общее мнение нельзя.
А что говорят систематические обзоры? В 2025 году Мония Д'Анджо с коллегами проанализировала 42 исследования, в которых использовались методики частичного отчёта и обнаружения изменений. Картина получилась многоступенчатой: ранние сенсорные следы, избирательное внимание, кратковременная зрительная память, отчёт и разные понимания того, что такое зрительное сознание, взаимодействуют сложным образом. Простой выбор между «мы видим всё» и «мы видим почти ничего» этой картине не соответствует. Спор о переполнении обзор не закрывает.
Я не буду выбирать победителя в этом споре. Его пока никто не выиграл. Но важно понимать, почему он так труден. Мы измеряем опыт через способности, которые сами ограничены: через внимание, память, решение и отчёт. Чтобы узнать, что человек видел, его приходится спрашивать. А ответ всегда проходит через узкое горлышко того, что он успел выбрать, удержать и назвать.
* * *
Добавлю одно различение, которое понадобится нам не раз. Внимание и сознание не одно и то же, даже если в быту они сливаются.
Одна влиятельная позиция, которую, например, защищают Шон Ноа и Джордж Мэнгун, рассматривает внимание как необходимое, но недостаточное условие сознательного восприятия: без внимания нет осознания, но одного внимания мало. Эта позиция популярна, но сама связь между вниманием и сознанием остаётся предметом теоретических споров, и говорить, что внимание открывает дверь сознания, как о твёрдо установленном факте нельзя.
Язык приоритета, о котором шла речь выше, здесь удобнее. Система распределяет приоритеты: какие события получат усиленную обработку, попадут в память, станут основанием для действия. Из этого не следует, что всё неприоритетное бессознательно. Следует лишь то, что не все сигналы получают одинаковые шансы.
* * *
К этому месту у читателя может накопиться раздражение, и оно будет законным. Автор всё время отступает. Не заметил, но это не значит, что не видел. Слепота к изменениям, но это не значит, что опыт беден. Мерцание внимания, но это лабораторная задача. Что же тогда вообще установлено?
Установлено довольно много, и эти скромные утверждения при внимательном рассмотрении оказываются очень сильными.
Крупный, заметный, движущийся объект может не получить осознанного отчёта, если внимание занято другой задачей. Направленный на объект взгляд не гарантирует, что он будет замечен. Цели, установка внимания и нагрузка влияют на то, что будет обнаружено. Крупное изменение, вплоть до замены собеседника, может остаться незамеченным, если нарушен сигнал изменения или сравнение состояний. Отбор информации для отчёта и памяти имеет пределы и во времени. И некоторые сигналы, о которых человек не сообщает, всё же обрабатываются.
Каждое из этих утверждений противоречит бытовому равенству, с которого мы начали: смотрел, значит видел, значит знает. Судья, слушающий свидетеля, инструктор, разбирающий ошибку водителя, мы сами, спорящие о том, что было на столе, — все опираются на это равенство. Оно не выдерживает проверки. Для этого не нужно утверждать, что мы почти ничего не видим. Достаточно показать, что между взглядом и отчётом есть несколько звеньев и каждое может порваться.
* * *
Сведём главу к одной формуле. Мир может находиться прямо перед глазами, но не вся доступная информация получает одинаковый приоритет для обнаружения, сравнения, запоминания и отчёта.
Открытым мы сознательно оставляем другой вопрос: совпадают ли эти ограничения с границами самого переживания. Возможно, вы видите больше, чем способны назвать. Возможно, меньше, чем вам кажется. Вероятно, правда устроена сложнее обоих вариантов. К этому вопросу мы вернёмся, когда дойдём до попыток науки измерить сознание.
А пока обратите внимание на один из пяти глаголов, с которых мы начали. «Запомнить». В опытах со слепотой к изменениям он всё время маячил на заднем плане. Чтобы заметить, что предмет исчез, нужно было помнить, что он там был. Прохожий, не заметивший подмены, не удержал в памяти лицо собеседника или не сравнил его с новым. Настоящее, как мы выяснили, проходит через отбор. Что-то получает приоритет, что-то нет. Через минуту, через год, через двадцать лет из этого настоящего останется только то, что можно вспомнить.
Что мы, собственно, называем воспоминанием: след события или новую встречу с его остатками?
Часть II. Прошлое и настоящее
Глава 3. Прошлое не хранится
За ужином вы рассказываете друзьям одну мысль. Она кажется вам удачной: точная, немного неожиданная, вы до неё додумались недавно, кажется, по дороге с работы. Друзья кивают. А потом один из них говорит, не без удовольствия: «Слушай, так это же я тебе месяц назад рассказывал. Почти слово в слово».
Самое неприятное в этот момент — вы не можете уверенно возразить. Мысль вы помните прекрасно. Помните, как она звучит, помните её логику. А вот откуда она взялась, из собственной головы, из разговора с этим человеком, из подкаста, из статьи, которую вы пролистали в метро, память сообщить отказывается. Или сообщает, но теперь, после его слов, вы уже не уверены.
С такими мелкими провалами сталкивался, наверное, каждый. Вы уверенно пересказываете историю, а потом выясняется, что вас там не было и вы знаете её со слов брата. Вы помните, что читали о каком-то исследовании, а оказывается, что видели о нём ролик. Вы помните, что договорились о встрече в четверг, а собеседник помнит пятницу, и оба готовы поклясться.
Обычно такие случаи списывают на рассеянность. Но за ними стоит вопрос, который гораздо интереснее рассеянности: что вообще происходит, когда мы что-то вспоминаем?
* * *
Бытовой ответ устроен как архив. Событие произошло, память его записала, запись хранится, а когда нужно вспомнить, мы её достаём и проигрываем. Запись может потускнеть от времени, может потеряться, как теряется папка в плохо организованном шкафу. Но если уж она нашлась, то в ней то, что было.
Эта картина держится не на пустом месте. Воспоминание субъективно переживается именно как возвращение. Когда вы вспоминаете, как в детстве впервые увидели море, у вас нет ощущения, что вы сейчас что-то составляете из частей. Есть ощущение, что вы снова там, пусть и не полностью. Ярко вспомнившаяся деталь, запах, цвет, интонация, приходит вместе с чувством знакомости, а за знакомостью следует уверенность: да, так и было. Архивная метафора точно описывает, как вспоминание ощущается изнутри.
Проблема в том, что ощущение возвращения само по себе ещё не говорит, как устроен механизм. Так же как ощущение непрерывного поля зрения ничего не говорило о слепом пятне.
* * *
Начнём с истории за ужином. В ней видна трещина, которую психологи памяти изучают уже несколько десятилетий: содержание воспоминания и его источник могут расходиться.
Вы помнили мысль, это содержание. Вы не помнили или помнили неверно, откуда она взялась, это источник. В 1993 году Марша Джонсон, Шахин Хаштруди и Стивен Линдси опубликовали обзор, в котором изложили то, что с тех пор называют концепцией мониторинга источника (source monitoring framework). Её исходная идея проста и немного обескураживает. Происхождение воспоминания, по этой концепции, не обязательно хранится при нём в виде готовой бирки, как штамп «входящий» на документе. Источник во многих случаях приходится оценивать заново, в момент вспоминания.
Видел я это сам или мне рассказали? Слышал или прочитал? Было или я это только представлял? Подумал я это или услышал от другого? Увидел во сне? Каждый раз, когда такой вопрос возникает, система, по этой концепции, решает его по свойствам того, что всплыло в памяти.
По каким свойствам? Джонсон и её коллеги описывают несколько видов признаков. Сенсорная насыщенность: воспоминания о виденном обычно богаче зрительными деталями, чем воспоминания о воображённом. Пространственные и временные подробности: где это было, когда, что было вокруг. Эмоциональная окраска. Следы собственных умственных усилий: если вы что-то придумывали, в памяти может остаться отпечаток этой работы, ощущение, что вы это конструировали. Знакомость. Наконец, общее знание о том, что вообще правдоподобно.
Каждый из этих признаков может подвести. Живо воображённая сцена может оказаться достаточно насыщенной, чтобы сойти за увиденную. Мысль, которую вы услышали от друга, со временем теряет контекст разговора, и в памяти остаётся одна мысль, без обстоятельств. Отпечатка чужого голоса на ней больше нет, зато есть ощущение, что она ваша, потому что вы уже много раз её обдумывали. Ошибка источника рождается из вполне разумной процедуры, которая работает с неполными данными.
Хочу оговориться: концепция Джонсон — это рамка для объяснения, а не формула, по которой мозг вычисляет вероятность источника. Никто не утверждает, что внутри нас сидит бухгалтер и складывает баллы за сенсорную насыщенность с баллами за знакомость. Рамка говорит, что источник оценивается, и указывает, на что эта оценка может опираться. Как именно, в деталях, это происходит, остаётся предметом исследований.
Самый будничный вариант той же задачи знаком каждому, кто хоть раз возвращался домой с полдороги. Выключил ли я утюг? Вы помните, как протягиваете руку к выключателю. Но вы выключаете этот утюг каждый день, а сегодня утром ещё и подумали, что надо не забыть его выключить. Воспоминание о действии, воспоминание о намерении и воспоминание о вчерашнем дне сливаются в одно правдоподобное изображение. Отличить сделанное от задуманного приходится по тем же признакам: было ли ощущение щелчка, помню ли я, что в этот момент было вокруг, какой был свет. Если признаки бедные, решение ненадёжно, и вы разворачиваетесь.
Частный случай мониторинга источника, различение того, что было в действительности, и того, что я себе представлял, Джонсон называла мониторингом реальности. В обзоре 2006 года с выразительным названием «Память и реальность» она рассматривает, как одни и те же конструктивные процессы участвуют в создании и истинных, и ложных воспоминаний. Важная деталь: из этого не следует, что истинные и ложные воспоминания неразличимы. У них общие механизмы формирования, но в среднем они могут отличаться, например, насыщенностью деталей. Просто по отдельному воспоминанию, изнутри, эти различия не всегда удаётся уловить.
И ещё одна оговорка, чтобы не перегнуть. Не все ошибки памяти являются ошибками источника. Это один из механизмов, очень важный, но не единственный.
* * *
Где в мозге происходит эта оценка? Соблазнительно найти «центр источника» или, ещё лучше, «детектор правды», участок, который решает, было это или нет.
В 2009 году Карен Митчелл и Марша Джонсон подвели итоги пятнадцати лет исследований памяти об источнике с помощью функциональной МРТ. Картина получилась распределённой. В память об источнике вносят вклад области медиальной височной доли, префронтальной коры, задних отделов коры, теменные области. Разные компоненты задачи, от связывания деталей в одно событие до сознательной проверки «а откуда я это знаю», связаны с разными участками.
Для нас здесь важен не список областей, а общий вывод. Ошибка источника не похожа на поломку одной детали в механизме. Она возникает в работе системы, которая распределена по мозгу и связывает содержание, контекст и оценку. И уж точно нельзя сказать, что префронтальная кора «решает, правда это или нет». Данные функциональной томографии показывают, какие области систематически вовлекаются в задачу, а не то, где сидит судья.
* * *
Мониторинг источника показывает, что вспоминание включает в себя оценку. Но реконструкция памяти шире.
Подумайте, что должна делать память, чтобы быть полезной. Вы годами ездили на работу одним маршрутом, а потом его перекрыли, и вы ездите другим. Знакомый сменил работу. Правило, по которому вы оформляли документы, отменили. Сосед переехал. Во всех этих случаях память хранит нечто устаревшее, и в какой-то момент ей нужно с этим что-то делать. Если она будет упрямо выдавать старый маршрут, вы будете каждый день упираться в забор.
Свежие обзоры, опубликованные в 2025 году, описывают это как одну из центральных задач памяти. Группа Чеда Брансвика, Нэнси Деннис и Джанин Квапис разобрала данные о модификации, обновлении и искажении памяти у людей и грызунов. Кристофер Уолхайм и Джеффри Закс рассмотрели, как обновляются представления о событиях. Вариантов оказалось несколько. Новое представление может конкурировать со старым. Старое может становиться менее доступным, но не исчезать. Старое и новое могут храниться раздельно, как «было» и «стало». Они могут объединяться в одну структуру. А иногда память кодирует само изменение, и вы помните именно то, что маршрут раньше был другим.
Последний вариант заслуживает отдельного примера. На углу, мимо которого вы ходите, много лет был книжный магазин, а теперь там кафе. Если вас спросить, что на углу, вы скажете: кафе. Но вы помните и то, что раньше там были книги, и, что важнее, помните сам факт перемены: «здесь был книжный». Такое воспоминание о смене богаче, чем два отдельных воспоминания. Оно сохраняет и старое, и новое, и связь между ними. Среди способов обновления, которые разбирают Уолхайм и Закс, есть и такой: старое и новое не сливаются, а различаются и связываются в одно представление о событии, где есть место и для «было», и для «стало».
Из этого разнообразия следует, что популярная фраза «память переписывает прошлое» слишком примитивна. Иногда старое представление благополучно живёт рядом с новым. Иногда уходит на второй план. Иногда сливается с новым так, что уже трудно разделить, где что.
Если сформулировать общую мысль функционально, то получится примерно так: память, которая совсем не умела бы обновляться, была бы точнее по отношению к прошлому и хуже по отношению к настоящему. Это не цитата из какого-либо обзора, а вывод, который, по-моему, из них естественно следует.
* * *
Здесь нужно остановиться, потому что я только что совершил подмену, и её легко не заметить.
Обновить знание о маршруте — не то же самое, что изменить воспоминание о событии. Если вы знаете, что дорогу перекрыли, это не значит, что вы стали иначе помнить, как ехали по ней в прошлом году. Семантическое знание («дорога закрыта») и эпизодическое воспоминание («в тот вечер мы ехали здесь, и шёл дождь») — разные вещи, и то, что верно для одного, не обязательно верно для другого.
Это законное возражение, и из него следует правило для остальной части главы. Нужно держать раздельно несколько разных явлений: обновление знаний; обновление представлений о событиях; ошибки источника; влияние поздней информации на отчёт о событии; наконец, процесс, который называют реконсолидацией, о нём речь пойдёт в следующей главе. Все эти явления связаны с тем, что память динамична. Но это разные явления, и доказательства одного не переносятся на другое автоматически.
Поэтому следующий вопрос надо задать осторожно. Может ли информация, появившаяся после события, повлиять не на знание о мире, а на то, что человек потом сообщит о самом событии?
* * *
В 1974 году Элизабет Лофтус и Джон Палмер показали участникам короткие фильмы с автомобильными столкновениями. После просмотра участникам задавали вопросы, среди которых был вопрос о скорости машин. Формулировка у разных групп различалась одним глаголом. Одних спрашивали, например, с какой скоростью ехали машины, когда они «соприкоснулись», других — когда «ударились», третьих — когда «врезались» друг в друга, и так далее, вплоть до самого сильного английского глагола «smashed», который по-русски ближе всего к «разбились вдребезги». Оценки скорости зависели от глагола: чем сильнее слово, тем выше названная скорость.
Это первый эксперимент, и он показывает влияние языка на суждение. Строго говоря, из него ещё не следует, что изменилась память. Может быть, человек, не уверенный в скорости, просто ориентировался на подсказку, заложенную в вопросе.
Поэтому важнее второй эксперимент той же работы. Участникам снова показывали столкновение, одних спрашивали о скорости с глаголом «разбились вдребезги», других с нейтральным «ударились», третьих вообще не спрашивали о скорости. Через неделю всех спросили, видели ли они разбитое стекло. Никакого разбитого стекла в фильме не было. Участники, которым неделю назад задали вопрос с сильным глаголом, чаще отвечали, что стекло видели.
Здесь легко сорваться в знаменитый заголовок «одно слово переписало память». Не будем. Данные показывают, что формулировка вопроса, заданного после события, повлияла на то, что участники сообщили о событии через неделю. Стерлось ли при этом исходное впечатление, заменилось ли новым, наложилось ли сверху, или человек, не помня точно, опирался на общее ощущение, что столкновение было сильным, из этого опыта не следует. Мы знаем, что изменился отчёт. Что произошло внутри, это следующий вопрос.
* * *
Через четыре года, в 1978-м, Лофтус вместе с Дэвидом Миллером и Хелен Бёрнс провела серию из пяти экспериментов, которые сделали эту линию исследований гораздо более прочной. Участники смотрели последовательность слайдов, изображающих дорожное происшествие. Затем они получали информацию о событии: одни согласующуюся с тем, что было на слайдах, другие нейтральную, третьи вводящую в заблуждение, например упоминание дорожного знака, которого на слайдах не было, вместо того, который был. Потом проверяли, узнают ли участники исходные детали.
Вводящая в заблуждение информация снижала точность узнавания. Люди чаще выбирали внушённую деталь вместо той, которую действительно видели.
Этот результат с тех пор воспроизводили множество раз, в разных вариантах и на разном материале. Явление получило название эффекта дезинформации (misinformation effect). Суть его в том, что сведения, полученные после события, способны систематически влиять на последующие воспоминания о нём.
В лабораторных опытах всё выглядит аккуратно: слайды, рассказ, тест. В жизни постсобытийной информации гораздо больше, и она не маркирована. Вы пережили какое-то семейное событие. Потом о нём рассказывали за столом, каждый со своей стороны, кто-то показал фотографии, кто-то уточнил подробности, которых вы не видели, потому что стояли в другом углу. Через несколько лет ваше воспоминание об этом дне, вероятно, содержит не только то, что вы видели сами. Лабораторные опыты не позволяют сказать, сколько именно в нём чужого. Они показывают другое: механизм, который мог бы это чужое впустить, существует и работает даже в простых условиях, при одном рассказе и одном вопросе.
Все ли подвержены ему одинаково? Нет. В 2024 году Мэриэнн Брассил, Киан О'Махони и Киара Грин провели систематический обзор исследований о том, защищают ли от дезинформации когнитивные способности, объём памяти, управляющие функции и тому подобное. Подходящих исследований нашлось всего девять, и они сильно различались между собой. Тем не менее некоторые способности оказались связаны с меньшей уязвимостью. Уязвимость различается от человека к человеку, но из обзора не следует, что у кого-то есть иммунитет.
* * *
Теперь вопрос о механизме. Что всё-таки происходит с исходным воспоминанием, когда человек выбирает внушённый дорожный знак вместо увиденного?
Самый драматичный ответ — исходное воспоминание стёрто, на его месте записано новое. Самый скучный — человек помнит правильно, но подчиняется экспериментатору и выбирает то, что ему подсказали, потому что считает, что тот лучше знает. Между этими полюсами множество промежуточных вариантов, и все они в литературе обсуждались. Ошибка источника: человек помнит знак, но забыл, что узнал о нём из рассказа, а не увидел на слайде. Интерференция: два представления конкурируют, и более свежее побеждает. Блокировка извлечения: исходное воспоминание на месте, но внушённое мешает до него добраться. Интеграция: старое и новое сливаются. Наконец, процессы принятия решения при ответе: что человек готов назвать, когда не уверен.
В 2003 году Дебора Икин, Томас Шрайбер и Сьюзан Сарджент-Маршалл опубликовали серию экспериментов, в которых получили данные в пользу вклада блокировки извлечения в определённых условиях. Их результаты зависели от того, предупреждали ли участников о дезинформации и насколько легко та всплывала в памяти. Это аргумент в пользу того, что исходная информация по крайней мере в некоторых случаях не уничтожается. Но и это не единственный механизм.