Приговорённые к Марсу том 1
— Господь Всемогущий, даже на краю земли не дают покоя ироды сатанинские! Но ради Тебя всё стерплю, только не дай испытаний сверх сил моих! Что я говорю? Прости и помилуй! — немного успокоившись, батюшка вспоминал, что накануне приезжал уполномоченный по вопросу религий из районного города и прямо сказал, отведя в сторонку:
— Слушай, поповское отродие! — и уже сквозь жёлтые, обломанные, прокуренные зубы, выплёвывая каждое слово, произнёс: — Молодёжь совращаешь, сказками потчуешь, сволочь? Смотри, оболью у проруби водой и твою святую статую пущу под лёд, по течению, будешь рыбкам проповеди читать! — и неожиданно нанёс батюшке сильнейший удар под дых.
— Но, вскрикнув и чертыхнувшись, присел от боли, ибо угодил в наперсный крест священника.
— Лучше сам, собака, закрой свой приход! Это и совет, и последнее предупреждение!
— Господи, да какая молодёжь? Самый бедный приход…
— А ты посмотри, тварь, что твоя вера со старухами делает! Они ж безумные! Пока я здесь, круглосуточно охраняют церковь…
— Я тебя предупредил, поп!
…Вот и сейчас отец Фома встал напротив иконы. В одной руке держа церковную свечку, а в другой, дрожащей руке, меж большим и указательным пальцами догорала серная спичка, но он так и не решил, зажигать или нет, свечу! Всё едино донесут, и в последний миг успел зажечь свечу, обжигая пальцы. — Кто ходит во свете, тот не преткнётся! — прошептал он…
— Во, теперь ясно вижу свет! — Клык, оскалившись подобно зверю, отбросив от себя Данилу, словно хищник на мягких лапах, подскочил на крыльцо избы и прислушался, дёрнув за ручку, понял, что дверь закрыта на засов, и, осмелев, громко кулаком постучал в дверь, про себя отметив, что изба стоит на отшибе небольшого села…
— Открывай, хозяин! — или я тебя запалю, — подумал он.
— Иду, иду! — воскликнул священник, отпирая запор на двери.
— Спал, что ли, хозяин? — усмехнулся Клык, толкая батюшку в грудь, по-хозяйски входя в избу…
— Зенки не пяль! — воскликнул Клык и, посмотрев боковым зрением на Прохора, спокойно черпающего деревянной ложкой постные щи, добавил: — Крутишься, метаешь глазёнками! — зло зашептал он, глядя, как тринадцатилетняя внучка священника с явным любопытством мельком взирает на неведомых пришельцев, разогревая в чугунке перловую кашу.
— Клочков… Клык… — ткнув в бок пальцем и сдавив с хрустом кисть Клима, прошептал Пахан: — Ты куда заглядываешься?
— Харе, Пахан, отпусти, это не дитя! Да ежели моя голова да меж её титек попадёт, как орех раздавит!
— Мне что, надо повторять? Знай своё место, пёс! — зло выдавил из себя Прохор, не поднимая взгляда на принесённую кашу.
— За всё слава Богу! — сказал Прохор.
— Саблин, ты и сам-то остынь! — холодно и громче, чем необходимо, воскликнул Клык. — Это в зоне, в тюрьме ты пахан, а в побеге, да на свободе… мы равны, понял! Ты, авторитет! — и, нащупав рукой нож под телогрейкой и второй, поменьше, в подшитом, но уже просушенном в печке валенке, показушно засмеялся.
— Ну-ну, Клык! — и, посмотрев на Фому, спросил: — Хозяин, чё там с нашим парнем?
— Прохор, а ты чего шпака по фамилии не зовёшь? Меня назвал, я тебя… — и привстав с лавки, воскликнул: — Поп, как наш подельник по побегу, Данила Шпак, себя чувствует?
— Плох он, немощен и застужен! — тихо отозвался Фома.
— Всё, Клык, собираемся, уходим!
— Добро, Пахан, вот это дело, нечего рассиживаться! — так зло прошептал сквозь зубы Клим, натягивая поглубже на уши шапку.
— Фома, батюшка, на пару слов! — Прохор подумал попросить попа оставить у него Данилу, как вдруг получил сильнейший удар ножом в бок… Изба, лавка, печка… Ошалелый взгляд священника, всё поплыло, как в тумане, запекло жаром в боку… Свет погас.
— Помогите! — Пожалуйста, не надо, дядечка!..
Прохор, очнувшись, тряхнул головой, разгоняя туман, укрывший пеленой глаза. Левый бок жгло огнём, но Прохор, превозмогая боль, прижав найденной, относительно чистой тряпицей рану, встал и пошёл, слегка шатаясь, на голос в сени. Увидел раздевшегося Клыка, который уже задрал подол девчонке и кричал ей со злостью в самое ухо:
— Замолкни, дура, если жить хочешь, паскуда!
Вне себя от ярости и забыв о своём ранении, Прохор с разворота ударил ногой в рёбра Клыка, вложив в удар всю ненависть, всю злобу… И от чудовищного удара Клим, чуть вскрикнув, с выпученными глазами начал оседать на колени, пытаясь сделать спасительный вдох, смотря молящим взглядом на пахана.
— Нечисть, гнида! — вскричал Саблин, схватив с бревенчатой стены серп, и двумя руками вогнал его в шею насильника, провернув на половину оборота…
— Живой, что ли, батюшка? — Прохор рассматривал залитую кровью голову священника.
— Жив, слава Господу! Вот ирода обогрел, приютил… — совсем тихо шептал он, крестясь. — А я гляжу, и ты ранен! — и отец Фома указал на всё проступающую сквозь одежду кровь.
— Да‑а, ничего страшного, нож прошёл по ребру и под кожу соскочил…
— По рёбрам?! — воскликнул батюшка. — Сам Господь отвёл руку Иуды, чудо! Видно, у Бога свои размышления, не доступные нам, грешным. Твой крест, твои испытания — пройди их достойно, Прохор, и милость Божию узришь, а я буду молиться о тебе.
— Благодарствую, отец Фома, на добром слове, да только не в словах имею нужду, а в помощи! Оставь пока у себя Данилу, ну куда я с ним, он в огне, лихорадит!
— Ну а ежели с Божией помощью поправится, ну и… как тот Клык начнёт… Я же сам, видишь, слабый…
— Нет, Фома, Данила с другого теста, он всех жалеет, оттого и страдал от всех в зоне… К тому же он местный.
— В ответе, Проша, будешь за него пред Господом. Скажу: работник с Еловки пришёл, да по дороге в полынью провалился, и лихоманка скрутила. Всё. Прохор, иди с Богом, не забижай людей, и Господь поможет тебе.
— И вам не хворать! — И Прохор взялся за ручку.
— Постой! — И священник, подойдя, всмотрелся в его глаза. — Иконка, образок Спасителя небольшой, пропал. Посмотри у этого Клыка, мне что‑то боязно, вдруг живой.
Прохор, войдя в сени и обыскав недавнего кореша, в боковом кармане телогрейки обнаружил небольшую иконку в окладе с две ладони.
— Вот порода «клюквенная»? — и, входя в избу, Прохор взглянул в образ Христа и свет от свечей, и керосиновой лампы упал на оклад иконки, и золотой луч от света образа ослепил его глаза и сердце.
— Да, оклад медный, а этот… позарился… думал, золото, — прошептал Фома.
— Боже мой! — вскричал Пахан, и жгучие слёзы покатились по вздрагивающим, давно не бритым щекам, и в два прыжка, оказавшись возле попа, схватив и тряхнув его за грудки, дрожащим голосом произнёс:
— Медная, говоришь? Тварь церковная, говори, говори, иначе руками разорву! — ревел взбешённый Саблин. — Это золото и камни не простые, это семейная реликвия!
— Да успокойся ты, я за неё две четверти самогона, да четыре фунта сала отдал! Охолонись, не натвори бед, кто ж мог знать такое?
— Так это твоё?
— Где он живёт? Где эта мразь окопалась?
— От меня за околицей, в село входишь — третий дом справа, меня‑то, как бирюка, на отшибе поселили.
— Я покажу, но сначала остынь, потом пойдём! Ты мне поведай про иконку‑то, сон мне был, что рублём царским я откупаюсь. Нашёл и берег его! А за что, было не понятно, сейчас понял! — и священник полез за иконостас и из щёлочки достал серебряный рубль.
— Возьми, не побрезгуй — Николаевский!
Прохор покрутил монету.
— На что она мне?
— Не отказывай мне! Да про иконку, ради Бога, не томи, поведай…
… — Я прошу вас, солдатики миленькие, у меня больше ничего нет! — женщина лет тридцати, держащая за руку мальчишку лет семи, слёзно взывала к конвойным красноармейцам, ведущих колонну осуждённых «врагов народа», уголовников и раскулаченных, на погрузку в товарные вагоны, переделанные для перевозки заключённых, следовавших в далёкую Сибирь. Кого в тюрьмы, в зоны, а кого и в ссылку на Севера.
— Пошла, встала в колонну, паскуда, видно сразу — из бывших интеллигентов! — и конвоир с силой ударил её кулаком в лицо. Но она с трудом, но устояла.
— Я молю вас ради всего святого, вот посмотрите! — схватила за рукав ближнего красноармейца, давая что‑то.
— В колонну встань! Ещё шаг — и стреляю, тварь буржуйская! — взревел конвоир.
— Егор, чё там у тебя? — воскликнул старший конвоя, сверяя списки, фамилии, дела.
— Да вот, командир, сволочь, икону мне тычет.
— Дай‑ка гляну! — и вырвал из её рук иконку в золотом Окладе, украшенную красивыми и дорогими каменьями.
— Это семейная икона, наша реликвия! — прошептала она.
— Семейная? — ухмыльнулся он. — А это значит, ваш родственник? — и хохот конвоиров разнёсся над колонной…
— Отец… Небесный! — строго прошептала женщина.
— На себе прятала?
— Да, это всё, что осталось от семьи.
— А от меня чего хочешь?
— Мальчика сдай в милицию, мол, потерялся. Мой потерялся! Он до Севера не доживёт, больной, астма, задохнётся! — соврала она.
— Это можно! — и, обернувшись: — Егорий, отдай пацана постовому, потеряшка, и осторожно… Он больной? — и, пнув пацана, медленно достал наган и, глядя в глаза, произнёс, шепча ей:
— Вы все больные, буржуазией! — и выстрелил ей в грудь…
…Она лежала около рельсов, в пяти шагах от идущей колонны, и собаки конвойных с рычанием дёргались на поводках, стараясь вонзить клыки в её прерывистые вздохи умирающего тела, и в них она затихла…
— Кто выйдет из колонны, будет считаться в побеге! — кричал начальник конвоя, сделав для острастки ещё два выстрела в воздух.
— Побег, побег! — кричали на станции гражданские, смотревшие на заключённых: кто закричал им проклятия, плюнув вслед, а кто смотрел с сожалением, в страхе опуская глаза, шепча молитвы…
И никто уже не обращал внимания на милиционера, ведущего за шкирку рыдающего и вырывающегося мальца, кричащего из последних сил:
— Нет, нет, мам… Мама…
…Саблин с семенящим за ним попом уже подходили к тому дому, который указывал Фома, и неожиданно, и совершенно непонятно откуда‑то из темноты выскочил милиционер с револьвером в руке с криком:
— Стой, падла, стреляю! — и выстрелил. Саблин, падая от удара в грудь, повторял в памяти: «Третий дом справа». Как потом его волокли по рыхлому снегу за ноги милиционеры, как, связав, погрузили в сани под смех и возгласы, он плохо помнил…
— Да не гони, Пантелей, всё одно по дороге сдохнет, не от раны, так от мороза.
А потом была темнота, бездна, поглотившая его, но он выжил…
Клюквенники — ворующие из церквей.
Четверть равна 3 литрам 75 граммам (русская мера).
Прошло четыре года! Сибирь. Зона.
«— Пахан, пахан! Там этап с централа пришёл! — воскликнул смотрящий по бараку, Геша Колыма.
— Воры есть?
— Не пахан, я бы сразу сказал! — и, поднявшись, добавил: — Одни фраерюги и так, черти…! А ещё дед, вроде, топ, но он с централа, его подрезал кто‑то, еле живой.
— Опроси там фраеров, чё за дела с дедом? На централе чё беспредельщики объявились? Почему тогда смотрящий не курсанул жуликов!
— Всё сделаю, батя!
— Да, Геша, потом проконтролируй, что б этап по мастям раскидали, беспредела не терпи, я тебя на барак поставил смотреть…»
«…— Пахан, пахан! — тряс за плечо уснувшего Прохора Геша.
— Говори, Колыма! — не оборачиваясь, произнёс он.
— Там этот поп копыта откинул!
— Подробности, Геша, не тяни вола! — недовольно пробурчал Саблин.
— Вообще, деда этого пырнули в живот, кто и почему тебе отписали, но Серёжа Гном угодил в карцер с „малявой“, десять суток, следующим этапом придёт! Священника звали отец Фома, короче, за Бога сидит, и что одному на уроке помогал в побеге…
— Что‑о? Где он?!
— Где, где, в санчасти, под лестницей, как обычно!
— Пусть санитары обмоют его, ну там помолятся… Через час приду, проверю!..»
«…— Ну, здравствуй, Фома! — Саблин подошёл к покойнику, лежащему на лавке. — Жаль, что не встретились, на всё воля Бога! — и, взяв холодную, почти мальчишескую руку священника, раскрыв ладонь, вложил в неё тот самый царский, серебряный рубль, с глубокой вмятиной от револьверной пули милиционера.
— Там на небесах… поблагодари… Спас он меня! — и, направившись в барак, крикнул санитарам: — Отнесите его на место, одежду и монету, что в руке, не троньте!
Обиженный санитар, заворачивая священника в облезлое одеяло, крикнул в самое ухо священника:
— Бери, бери, Харону заплатишь…»
Харон — перевозчик мёртвых через реку Стикс.
13 октября 1965 год. Москва: тюрьма Лефортово.
Гулкие шаги по тюремным коридорам и бесконечные вскрики «пупкарей» — лицом к стене, руки за спину!, лязг ключей, щелчки замков и тянущаяся гнётом неизвестность…
— Саблин! — вскричал надзиратель. — На допрос!
Странно всё это! — думал Прохор, пока вели его, петляя по коридорам. — Почему этапировали в Лефортово? Я не политический…
Спустя минуту Саблина завели в довольно ярко освещённый кабинет и усадили на прикрученный к полу массивный табурет, сковав руки наручниками за спиной. И потянулись длинные, тягостные минуты ожидания — неизвестно кого и чего.
Спустя полчаса в кабинет‑допросочную вошёл довольно пожилой следователь в форме полковника К.Г.Б.
«Ничего себе! — пронеслось в голове Саблина. — По ходу будут „шить“ измену родине или шпионаж!» — подумал он.
Однако следователь, выкурив папироску, не обращая на него никакого внимания, сидя за столом, начал листать бумаги в огромной папке, что‑то шепча себе под нос, и вдруг так громко и отчётливо воскликнул:
— Сказать мне ничего не хотите?
— В камеру отведи, не пацан я, спектакль мне тут устроил!
— А ты не дерзи, я предлагаю тебе самому покаяться.
— А у нас в стране, что Бог наделил ментов полномочиями принимать исповедь?
— Бери выше: народ и Генеральный секретарь ЦК КПСС! И грехи ваши убеляем трудом и раскаяньем в исправительно‑трудовых лагерях.
— А‑а! — заулыбался Саблин. — А я‑то грешным делом подумал, что вы грехи убеляете снегом и льдом — на севере!
— Зря, я учту это!
— Хамишь, улыбаешься… Полковник, ты мне жути не гони, знаешь меня, я вор честный и закон чту!
— Какой закон, Саблин, ваш или наш?
— Закон совести! Слышал такое слово: совесть, порядочность?..
— И это говорит урка, дорюга, редко выходивший из тюряги?! Ты в уме, придурок? Или мне нажать красную кнопочку, вот эту! — и полковник протянул руку к настольной лампе. — А у меня возле колена ещё одна! Тебя, рожа уголовная, измудохают так, что пропадёт желание даже жить и дышать, паскуда!
— Хорош, начальник! Давай к делу, чего звал? Или веди в камеру!
— Как ни странно, тебе надо заслужить…
— Э‑э, забудь, Саблин, ты сейчас на распутье, и камеру, как и свободу, тебе надо заслужить!
— Не тяни резину, полковник, распутье, заслужить… Камеру… Я уже столько пятилеток в тюрьме, а за какие такие заслуги? Может, ты пояснишь?
— Засмеялся Прохор. — Умора, камеру, тюрьму, как награду надо заслужить!
— В твоём случае да, весельчак! — и следователь с лютой ненавистью устремил взгляд на арестанта и жёстко добавил: — Даю тебе слово офицера, тебе будет «вышак», и расстреляют после приговора, в твоём случае — без очереди, обещаю… Если…
— Да ты меня на понт не бери, я законы знаю и на мне ничьей крови нет! Я не мокрушник и не зверь — отнимать безвинные жизни!
— Ну для тебя‑то, Саблин, все кругом виновные!
— Поясни, начальник, в чём моя вина?
— Поясняю без подробностей! Убийство Клима Клочкова по прозвищу Клык, серпом в сенях, раз! Убийство Данилы Шпака, он был свидетелем убийства Клыка! Шпака ты утопил в ледяном болоте! Внучка священника подтвердила: «Два!» И по твоей «маляве» зарезали священника Фому Дерябина, ты указал, что бы его, истекающего кровью, привезли в твою зону, и, придя в санчасть, ты его раненого задушил, вложив в руку серебряный, дырявый рубль, прокричав в ухо: «Мол, уплатишь Харону за переправу!» Вот тот рубль, который арестанты видели у тебя, вот «малява», вот допросы санитаров! Три убийства! Что, не весело, а, Саблин? Чекисты работать умеют! — кричал с пеной у рта следователь.
— …Это хрень, начальник! Я удивлён не этой липой, я поражён, почему Комитет государственной безопасности занялся этой уголовщиной? После этого кружка Саблина, следователь «завис» с открытым ртом.
— Чего рот раскрыл? Очнись, начальник!
— Как же ты, Саблин, ненавидишь Родину! Советскую власть!
— И это ложь, ибо я полюбил Бога, а любая, даже ваша власть, от него — и не мне судить о ней, хороша она или плоха! И Родину с этой властью, в отличие от многих, я не предавал, какая есть, но она моя. Пусть даже и приговорит меня к смерти…
— Тебе, Саблин, принесут сто грамм водки и покурить, это подарок тебе, на прощанье! Сегодня хороший день для смерти! — и, встав, полковник начал собирать бумаги в папку и, посмотрев в глаза Саблину с наигранной грустинкой, добавил:
— Прохор, поверь, мне искренне жаль, что ты вместо того, чтобы пойти мне навстречу, пооткровенничать про твоих «родных», про то, про сё, ты дерзил и вынудил применить к тебе принудительные меры по защите социалистических завоеваний! А пока выпей, покури, если надумаешь сотрудничать, нажмёшь эту красную кнопку!
— Начальник, примерь её в свой зад, как прижмёт — нажми, полегчает! А потом покуришь и остограммишься!
— Что ж, ты сделал выбор, я сейчас же направлю документы о применении к тебе исключительной меры по защите Советского общества, да, от тебя, гнида, завтра лично генералу…
— Слава Богу, что не в твоих полномочиях распоряжаться жизнями, в том числе и моей! — сухо ответил Саблин.
Но полковник, зло заулыбавшись, громко воскликнул:
— Тебе, урка, осталось жить день! Даю слово офицера!
— Что ж, Бог и день моей жизни может сделать как век, — умиротворённо прошептал Прохор.
— Саблин, да ты никак и Библию читал? Но там другое сказано! — и, взяв из выдвинутого ящика стола конфискованную книгу у священника, с которым имел беседу и который цитировал именно второе послание Петра 3:8, полковник громко произнёс: «У Господа один день как тысяча лет!»
— Тем более! — засмеялся арестант.
— А при чём здесь ты? — и, подумав, добавил, собирая бумаги: — У тебя остаются минуты, которые могут изменить твою судьбу! Не пойму тебя, Саблин, ну что ты видел в своей поганой жизни? Ничего! — и, еле сдерживая гнев, добавил: — Вот сегодня вечером я со своей супругой идём на премьеру в Большой театр, лицезреть прекрасное искусство! … Молчишь? — и, скрипя зубами, когда гримаса гнева искривила лицо, заорал в бешенстве: — А ты, мразь, вернёшься в камеру, и до конца недолгой жизни будешь взирать только на свою обоссанную парашу! — и, нажав красную кнопку, крикнул конвойным: — Уведите эту падаль! Не кормить, не поить!..
…И уже сидя в ложе Большого театра среди своих коллег, взирая на великое, полковник не мог найти покоя от ничтожного, по его разумению, и, склонившись к уху супруги, сказал:
— Дорогая, совершенно забыл, долг чести, слово офицера, надо срочно отвезти документы в управление на подпись генералу.
— Сергею Платоновичу? Передай привет его супруге, Антонине…
Пупкарь — надзиратель в тюрьме (тюремный сленг).
Секретна комната совещаний в Лефортово — ночь того же дня.
…Так, товарищи, кандидатуру Саблина на должность командира группы одобряю: крепок духом, не боится смерти, в случае захвата инопланетянами без боя не сдастся! Прошу голосовать!
— Но, товарищи, руководитель, мы не обломали его гонор! Он там… может дел натворить и дров наломать!
— Не согласен с вами, товарищ начальник третьего отдела. Во‑первых, там нет дров, во‑вторых, он явно дал понять, что не предаст Родину даже под угрозой смерти. И главное, у нас есть козырь — его дочь!
— Так Саблина срочно перевезти из Лефортовской тюрьмы на подмосковный спецобъект.
— И хочу сообщить главное: наш секретный проект «Марс» получил одобрение и полную финансовую поддержку от правительства. Поздравляю! С сегодняшнего дня вступает первая часть проекта «Отбор».
— Прошу немедленно предоставлять личные и уголовные дела кандидатов в комиссию по отбору! В конструкторском бюро Королёва вечером уже выслушали архивариуса от спецхрана.
— СЕБ —
ГЛАВА — 4.
Сентябрь. Москва 196… год
…Первое дыхание осени начали ощущать на себе остывающие от летнего зноя улицы и дороги столицы, и «златокудрая», овладев троном под названием Небо в середине сентября, укутала весь окрест багрово‑золотистой вуалью, ворча и кашляя холодным ветром на город, с недовольством, но царственно, расположилась на своём месте и, посмотрев с высей на землю, осень, подобно рачительной хозяйке, сдувающей пыль со стола, оставшуюся от прежней Девы‑Лета, набрав воздуха, погнала по переулкам опавшие листья, и вновь вздохнув, дунула шквалом ветра и, засмеявшись, подняла пыль до небес, кружа в звенящей выси «усталый свет» уходящего солнца…
Вечерело и смеркалось, и вот уже яркие окна Москвы, чей и уличных фонарей, осветили ожившие проспекты, даря неповторимый уют городу, играя гирляндами вспыхивающих огоньков…
…— Видишь? — раздался голос Себа у самого уха Андрея, рассматривающего тихий московский переулок из‑за угла арки жилого дома.
— Угу! — тихо прошептал Андрей, благодаря Себа, что тот не упоминает его идиотскую для пацана фамилию — Чмора, и осторожно поправив пёстро‑серую кепку, надвинул её на глаза.
— Вот возьми! — и Себ внимательно, не сводя глаз с Андрюхи, протянул ему финский нож.
— Зачем, Себ? — нервно прошептал он.
— Затем, Чмора, меньше свидетелей — короче срок! — выдавил из себя он, в прямом смысле плюясь обидными словами.
— Так я и так, — прошептал Андрей, показывая сжатые кулаки с разбитыми в кровь костяшками.
— Шо так, шо ты ведёшь себя, как чмошник! — воскликнул озлобившийся друг. — Забыл, что на тебе два жмурика висят? Так что, тормоза отпусти, братан! Теперь живи вольно, без страха! — и, сверкнув в свете далёкого фонаря красными глазами, «Себ» исчез.
Андрей, отшатнувшись в страхе, не мог понять, что произошло, но он, почувствовав в своей руке финку, успокоился и осторожно, словно тень отделившись от тёмной стены, опустив голову и ускоряя шаг, начал нагонять гулявшую по проулку влюблённую парочку…
…— Ах, Серёжка! — лепетала молодая женщина лет тридцати, прижимая склонённую голову к плечу крепкого мужчины, на вид постарше её. — Как же давно мы не были в театре! — с лёгким чувством сожаления и милой улыбкой Галина покрепче ухватила мужа обеими руками под локоть. Но Сергей неожиданно напрягся всем телом и чуть повернул голову назад…
Нет, он не видел в вечернем сумраке переулка ничего, но чувствовал опасность, что беззвучная тень где‑то промелькнула за ними и затаилась! Ибо он, Сергей Лазарев, командир спецподразделения при М. В. Д. СССР, обладал поистине особым чутьём…
Вот и сейчас он вслушивался в шорохи и дыхания всего живого, несущего опасность.
«Есть!» — пронеслось молнией в голове Сергея, услышав прерывистое дыхание, хрипы и замирающие шаги. «Так… куряка, несёт табаком, он рядом!» — вспыхнул инстинкт, и Сергей, резко развернувшись совершенно неожиданно для подвыпившего Андрея, сжимавшего финку в руке и готового вот‑вот нанести удар в спину, как запястье, осушил резким ударом ребром ладони по руке, и сразу же — удар в предплечье, и кадык, и, не дав опомниться падающему и теряющему сознание преступнику, Сергей нанёс сокрушающий удар коленом в грудь.
«Ака‑ы‑а, ка‑ы‑а!» — сдавленно просипел Андрей, рухнув на асфальт, ища затуманенным взором «себя»…
Приехавший наряд милиции перегородил переулок, а склонившийся к лежащему телу младший лейтенант, убрав ладонь с шеи Андрея Чморы, воскликнул с улыбкой:
— По‑моему, клиент, тю‑тю!
— Что, смешно? — с железными нотками в голосе произнёс Сергей.
— Прошу прощения, товарищ майор, смешного здесь нет! А если честно, результат ожидаем. Этот гад, — и младший лейтенант ткнул в бездыханное тело Андрея, — за месяц третье нападение с жертвами. Это Андрей Чмора, судим, до сего дня был во всесоюзном розыске. Мы дважды приезжали на квартиры, где он укрывался, но за считанные минуты до нашего визита он уходил дворами, словно сам чёрт его предупреждал. По‑любому, майор, ему высшая мера!