Дело для двоих. Хроники Воина Силы. Книга 1
– Когда поступил.
– Сегодня. Сейчас. Только что.
Перевернув ещё страницу, „лорд приёмного покоя” сказал:
– Есть такой. Поступил три часа назад. С подозрением на черепно-мозговую травму. Сейчас в неврологическом. Приёмные часы сегодня с 16 до 19. Сменную обувь иметь обязательно.
На последовавший град вопросов и причитаний он или вовсе не отвечал, или отвечал:
– Все вопросы к лечащему врачу в приёмные часы.
Примерно через пятнадцать минут подобных вопросов и ответов, женщина с нерешительностью направилась к выходу.
Там же, в тоже время.
Врач с недоумением рассматривал рентгеновские снимки, то на свет специальной лампы, то на свет от окна, то, хватаясь за ручную лупу, то за очки. За всю свою лечебную практику, а это более тридцати лет, врач хирург невролог Разумовский Борис Сигизмундович, никогда ничего подобного на рентгеновских снимках не видел. На первом снимке, до операции, чётко видно место пролома и расходящиеся осколки черепных костей. А на втором… Вместо травмированного черепа, был просто снимок нормального, здорового, без каких-либо следов от травмы, черепа.
– Голубушка, Сонечка, позови, пожалуйста, сюда врача рентгенолога, срочно.
Сонечка ушла, и, через насколько минут, вернулась с врачом-рентгенологом.
– Мария Моисеевна, вы, эти снимки делали, – спросил Борис Сигизмундович, женщину лет сорока, высокую и слегка полноватую.
Мария Моисеевна, нацепила очки на нос и мельком взглянула на два снимка.
– А шо не так? Карточки без дефектов, контрастные, картинка не смазана. Шо вы хочите сказать? Ну таки конкретно, шо тут не так?
– Вот этот, второй снимок, вы случайно не перепутали, это снимок того же пациента?
– Не, ну вы скажите, где я вам возьму другого пациента, когда за всё утро у меня была только одна рука, одна нога и одна голова, но дважды?
– А не сегодня, может это снимок остался от предшествующего пациента.
– Я ж вам не магазин, под полой дефицит не прячу. Нема у меня ни снимков, ни пациентов от прошлых разóв. Если шо з вашим пациентом не так, то и разбирайтесь з пациентом, и не делайте мне больную голову.
Мария Моисеевна демонстративно развернулась и вышла из процедурного кабинета. А Борис Сигизмундович, внимательно стал рассматривать оба снимка, сравнивая их между собой, что бы самому убедиться, что оба снимка одного и того же черепа. И не найдя ни малейшего повода усомниться, отложил снимки в сторону, обратился к Соне:
– Сонечка, узнай, пожалуйста, в которой у нас палате Миша Петров. Нет-нет, постой. Вместе к нему сходим.
Борис Сигизмундович вместе с процедурной медсестрой вошли в палату, где лежал их пациент, Миша Петров. В палате было тихо. Миша лежал на спине, уставившись в потолок. На входящих он не реагировал.
– Миша. Михаил, – тихо спросил врач, – как вы себя чувствуете, а голубчик.
Пациент не реагировал. По нему было видно, что он не спит, но его мысли далеко, совсем далеко, отсюда.
– Он так уже два часа лежит, – сказал сосед по палате.
– А до этого. До того как замолчал, он говорил, что-либо.
– Говорил, и даже неплохо говорил, но потом спросил какое сегодня число и как посмотрел на себя в зеркало – замолчал.
Врач поводил перед лицом Миши своим молоточком, пощёлкал перед глазами пальцами, прикрыл и открыл ладонью его глаза, провёл торцом молоточка по стопам и по локтевым сгибам, и сказал:
– Сонечка, организуй, пожалуйста, каталку. И доставь его срочно в процедурный кабинет.
В процедурном кабинете, лёжа на хирургическом столе, Миша Петров в очередной раз подвергся всем стандартным медицинским манипуляциям. Измерены были температура, давление, сделана кардиограмма, и все показатели были в норме. Прямо совсем, классически в норме. Кроме одного, пациент никак не реагировал на внешние раздражители. Как будто его нервная система жила, но где-то отдельно, а центральная нервная система вообще не подавала признаков жизни.
– Апаллитический синдром, – заключил врач. – Но, что самое удивительное, ни внутричерепной гипертензии, ни субарахноидального кровоизлияния я не наблюдаю. Сонечка, сними с больного эту повязку, я думаю, что обильного кровотечения больше не будет.
Процедурная сестра разрезала завязки повязки „чепца”, сняла и удалила остатки бинта, и ахнула.
– Борис Сигизмундович… – пауза. Сонечка на мгновение остолбенела. – Борис Сигизмундович, вы только посмотрите, рана… её нет.
Врач осмотрел место травмы и удивился не менее. На месте раны была тонкая розовая полоса со следами зелёнки по краям, а нитки хирургического шва просто лежали поверх бывшей раны.
К больному в экстренном порядке была вызвана главврач больницы.
– Вера Васильевна, этот пациент поступил к нам сегодня. В 9:30 сделана ПХО. Больной пришёл в сознание. Для открытой проникающей черепной состояние было стабильным средней тяжести. Сделано два снимка. Вот первый, до операции. А вот второй, после... И как видите, результаты удивительные. Но самое поразительное... Да вы сами посмотрите на состояние шва. – Борис Сигизмундович говорил сбивчиво и сумбурно. – И это через три часа после ПХО.
Главврач была женщина в возрасте, далеко за шестьдесят. Но в свои годы сохранила подвижность в теле и живость ума. И главное, чувство юмора.
– И что, сейчас он в вегетативном состоянии.
– В вегетативном, – подтвердил Борис Сигизмундович.
– И вы утверждаете, что на месте этого свежего рубца, три часа назад была рваная рана.
– Да. И первый снимок это подтверждает.
– Чудеса, да и только, – искренне удивилась Вера Васильевна. – Заживает, прямо как в сказке, не по дням, а по часам.
– Так может мы его, как в сказке, живой водой окропим, – тихонько и робко подала свой голос медсестричка.
– А попробуйте, если у вас есть такая, живая вода. Хуже не станет, – толи в шутку, толи в серьёз, сказала главврач.
Сонечка взяла со стола графин, плеснула в свою чудную ладошку немного воды и взбрызнула на лицо Миши. Дыхание пациента на мгновение приостановилось, затем он сделал глубокий вдох и моргнул ресницами.
Удивления у присутствующих не было предела. Теперь ступор наступил у медперсонала. Тем временем больной шевельнул рукой, головой и попытался приподняться.
– Лежите, лежите, – сказала главврач. – А вы, милочка, отдайте содержимое этого графина на экспертизу, вдруг там и, правда, живая вода.
– Михаил, как вы себя чувствуете.
Миша, кажется, не понимая, где он сейчас находится и что это за достойное собрание вокруг него.
– Нормально я себя чувствую, – удивлённо произнёс он. – А что это со мной было.
– Вы что ничего не помните, или если что помните – расскажите.
– Да, помню, утром зашёл в школу, разделся, а дальше всё… я здесь.
Тут в процедурный кабинет вошёл, а точнее вбежал, молодой парень в белом врачебном халате и марлевой маске спущенной на подбородок. Вбежал, увидел главврача и остановился, как от неожиданного явления.
– Ну, что у вас, Денис Сергеевич, – спросила Вера Васильевна, после непродолжительной, но не ловкой паузы. – Вы чего затормозили, меня не ожидали увидеть. Так если я лишняя, я выйду.
– Нет-нет, Вера Васильевна, я тут заключение принёс… – парень явно смущался, или чего-то боялся.
Главврач сама взяла из рук начальника лаборатории листок и прочитала.
– А-а-а! Анализы крови Петрова, как раз кстати, – и вчиталась в текст. – А что, перед операцией анализ крови Петрова не делали? – как бы мимоходом спросила она.
– Делали. Вот заключение, – сказал Борис Сигизмундович. И потянулся к истории болезни.
– Это я делал, – сказал начлаб. – И первый, и второй раз. Первый раз делал экспресс методом, по стандартным сывороткам, группа крови по системе АВ0 соответствовала АВ– отрицательная, сами понимаете, редкая группа. И по этому, второй раз, для подтверждения, я проверил методом с цилоклонами анти-А и анти-В. И вот…
От слов лаборанта «АВ– отрицательная», меня аж передёрнуло. У меня, Алексея Бондаря, была А+ положительная, одна из трёх самых распространённых в мире групп крови. А дальнейший разговор медперсонала, вообще, поверг меня в шок…
– Так, вы хотите сказать, – Вера Васильевна напряглась от своей, неожиданной догадки, и по её телу пробежал лёгкий холодок. Да так, что это стало заметно всем присутствующим. – Вы хотите сказать, что группа крови не подтвердилась?
– Да.
– А переливание делали, – торопясь, обратилась она к врачу.
– Нет, не делали. Не было необходимость. Давление, сердечный тонус были в норме.
Вера Васильевна облегчённо выдохнула.
– И что там с группой, теперь, – спросила она у начлаба.
– У него пятая! группа крови.
– Что!!! – этот вопрос прозвучал в три голоса.
– Точнее, одновременно определяются все четыре группы крови. Как будто это не кровь одного пациента, а коктейль, смесь всех групп крови. Причём, нет ни каких признаков взаимного отторжения. И это при отрицательном Резусе.
– Мало нам такого сверх быстрого заживления, так ещё и пятая группа крови… – этот вопрос прозвучал от Бориса Сигизмундовича.
– А может в этом и есть разгадка нашего феномена? – спокойно и загадочно сказала главврач. – А вы, Денис Сергеевич, напоминаю, что вы обязаны соблюдать врачебную тайну. Никогда, и никому не рассказывайте, что сейчас узнали. Повторяю – ни где!, никому!, и никогда! Всё, идите.
И когда за начальником лаборатории закрылась дверь, Вера Васильевна рассказала:
– Однажды, я столкнулась с удивительным, невероятным случаем. К нам, по скорой, поступила маленькая девочка, с ножевым ранением, на первый взгляд несовместимым с жизнью. Как объяснили родители – бытовая травма, девочка прыгнула на кровать, в которой, случайно, лежал кухонный нож. Нож пронзил лёгочную артерию и сердце. Но, при таком ранении она была жива и даже в сознании. Как и положено в таких случаях, требовалась срочная операция и переливание крови. Был сделан экспресс анализ и, так же как и сейчас, группа крови не определялась. И, так же как и сейчас, заживление происходило прямо на глазах. У меня прямо в руках срастались соединённые ткани. Через два дня у девочки не было никаких следов хирургического вмешательства. Совсем ни каких, даже шва, даже маленького рубца. Это был невероятный, не мыслимый случай. И естественно, я рассказала всё её родителям, да и с коллегами поделилась. Но, ни у кого из родителей такой группы крови… Нет! не так. Такой аномалии в крови – не было. И это моя непростительная ошибка, – Вера Васильевна вздохнула, и продолжила. – Через неделю, в этой семье случилась большая трагедия. И я до сих пор виню себя в этом. Отец, если только можно его так назвать, узнав о том, что у ребёнка группа крови не соответствует ни его группе, ни группе крови матери, заподозрил супругу в неверности. Был большой домашний скандал. Этот негодяй, долго избивал маму, а потом нанёс ей восемь ножевых ран, от чего она и скончалась. Папашу посадили, и надолго, дали ему десять лет. А сейчас, бабушка этой девочки, лежит у вас в неврологическом с инсультом, и нет никакой надежды…, ну вы понимаете… У девочки очень необычное и ласковое имя – Лея. А я, каждый раз, как вижу её, моё сердце сжимается от той, моей, непростительной ошибки. Прошу вас, коллеги, забудьте о нестандартной группе крови и никому об этом не рассказывайте. Я не просто прошу, я требую – НИКОМУ.
Вера Васильевна легонько потрепала меня по щеке, наклонилась, и тихонько сказала:
– Выздоравливай, Миша, и всё будет хо-ро-шо!
В тот же день, 16:15.
Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.
В палату вошли два посетителя. Бабуля и… Из памяти реципиента сразу всплыл этот образ. Моя любимая бабушка. Да, теперь уже моя. А позади неё возвышалась худющая девица в накинутом на плечи белом халате, поверх школьной формы.
Память реципиента подсказывала только одно: Зайка. В остальном был провал. Надо быть осторожней с ней, как бы не накосячить. А то не понятно, кто она и какие у нас отношения. Как я помню у „капитана Петрова” братьев и сестёр не было. А в ином статусе, для девушки, припереться в первый же день в больницу к парню, это уже отношения.
– Мишенька, да как же так. Убился родненький, – неслись причитания и оханья от моей бабушки. Таких словесных нежностей, изливалось ещё около пяти минут, за время которых я украдкой рассматривал её спутницу.
Девушка была значительно рослая, наверное метр восемьдесят, не меньше, тонкая-звонкая, длинношеяя. Типичная нескладная фигура для пятнадцатилетней девочки переростка. Лицо было серьёзное, бровки домиком, серо-зелёные большие глаза, нос прямой, ноздри слегка покрасневшие, должно быть от мороза. Завершал овал лица маленький остренький подбородок. Большие, серо-зелёные глаза, чётко очерченный овал лица и линия подбородка – все это в сочетании с веретенообразной фигурой наводило на мысль о стрекозе, но не беззаботной «попрыгунье», а серьёзном хищнике мира насекомых, грозе мошек и букашек. Впечатление усугублялось привычкой смотреть слегка исподлобья и иногда прорывающейся властностью характера. В этот момент я невольно почувствовал себя той самой букашкой, на которой с недобрыми намерениями остановился фасетчатый взгляд хищника. Плечи узкие, руки тонкие длинные, грудь, если это можно так назвать, была абсолютно плоская, без каких-либо намёков на сексуальность. А вот ноги… за распахнутыми полами больничного халата, из-под абсолютно короткого школьного платья видны были ноги, ровные и стройные ноги, вызывающие самые откровенные фантазии, ноги достойные самых изысканных моделей. Их не портили даже простые толстые трикотажные колготки коричневого цвета. Интересно, это она так выпендривается, с длиной юбки до верха приличия бедра или это мода сейчас такая? Если мода, то я горячо «за». Довершали образ, два хвоста прямых тёмно-каштановых волос, туго стянутых на уровне оттопыренных больших ушей. Если это моя девушка, или она считает себя таковой, то я пропал.
– А я тут поесть принесла. Целый день не кушал, ведь. Да я на всех принесла. С больничных то харчей оголодать ведь можно. Я то знаю, – засуетилась бабушка.
В её руках посудно загремела большая хозяйственная сумка. С прикроватной тумбочки, мгновенно, было сметено всё не нужное и выставлены кастрюля, миска, чашка, трёхлитровая банка с компотом, и так далее.
– Так, граждане больные и выздоравливающие, без излишнего стеснения, подходим, берём, желательно со своими тарелками. Тут картошечка, варённая с укропчиком и котлетки, имеются, подходим, подходим, – командовала она.
Дух варёной картошки и жареных котлет живо напомнил мне о не выпитой чашечке кофе, там… утром, в кафе. И всё, во рту сегодня не было ни крошки. На этот картофельно-котлетный дух потянулись все, и алкоголичного вида мужик, и Лев Борисович. А я и так раньше всех налегал на кушанья. А компот…, компот был превосходный, ещё тёплый, даже можно сказать горячий. К концу пищераздачи, бабуля собрала использованную посуду и направилась к раковине умывальнику в углу у входа в палату.
Воспользовавшись временным отсутствием бабули, Зайка присела ко мне на край кровати и положила свою руку на мою. О, сколько в этом невербальном жесте было нежности.
– Ты как, – застенчиво и нежно, спросила она. Голос у Зайки был низкий и грудной. По девушке было видно, что её раздирают противоречивые чувства.
Бабушка быстро справилась с мытьём посуды и, положив всё в сумку, сказала:
– Пойду, поищу врача. Поговорить надо, – и вышла из палаты.
Зайка оживилась и уже более раскованно спросила:
– Давай, рассказывай. Ну не верю я, что ты сам, без посторонней помощи, с лестницы загремел. Ты вон этим летом как с вышки в воду прыгал, сальто крутил. У тебя же координация как у циркача…
Повисла немая пауза. Я глядел на девушку и молчал, собираясь с мыслями.
– Ты только никому не говори, совсем никому, договорились, – я вопросительно посмотрел на девушку.
– Ладно. Никому, – тихо, по заговорчески, произнесла она.
– …
– Правда, правда. Я никому…
Делать было нечего, а ситуацию разруливать надо. До чего же память реципиента избирательна, помню малозначимые события из его, ну то есть теперь уже моей, жизни. А девушку, что влюблённым взглядом смотрит на меня, не помню.
– Я не помню, – тихо произнёс я.
– …
– Я совсем ничего не помню. Даже тебя.
– …
– При взгляде на тебя вертится одно имя: Зайка. Но я не понимаю, к тебе ли это относится.
– Петров. Ты не безнадёжен. Зайка – меня так зовут. Зоя Зайкова, будем знакомы. И девушка протянула мне руку, кокетливо прижав голову к плечу.
– «А она мила», – подумал я.
– Зоя… Зоинька, пожалуйста, по быстрому, это моя бабушка, как её зовут. И вкратце все события, что сегодня произошли, – умоляюще попросил я.
Надо отдать ей должное, Зайка, была весьма проинформированной девушкой. И умела кратко, но ёмко, известить меня о прошедших событиях. Упомянув всех действующих лиц и дать им свои описания и характеристики.
Там же, 23:00.
Вечером, с метелью падал снег, а уже в начале ночи под безграничной и насквозь холодной темнотой, под не чётко виднеющейся полной луной, всё вокруг уже было укрыто лёгким белым, сверкающим под лунным светом снегом.
Пациенты палаты спали, когда я встал с кровати и подошёл к умывальнику. Там, над умывальником висело зеркало с трещинками и проплешинами на амальгамном слое. С зеркала на меня смотрел юноша лет шестнадцати, но выглядел он несколько старше. Можно было принять его за студента первого или даже второго курса. Рост, не маленький рост, больше, чем метр восемьдесят. Худощавый, но не худой, с широким костяком плеч, чётким рельефом грудных мышц, а пресс… кубики. Мишка, ты где так накачался, или тебя так природа одарила. Лицо ровное симметричное, нос прямой не крупный, глаза серо-голубые, тонкие, вытянутые горизонтально губы, и завершал картину средне-крупный волевой подбородок. На голове густые тёмно-русые волосы с проплешиной на макушке. Это врач состриг перед операцией. Да… у Мишки была шикарная причёска, а теперь состричь почти налысо придётся.
26 декабря 1974 года, 08:30.
Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.
Утро. Я стою у окна своей палаты и смотрю вдаль.
Яркие утренние лучи солнца разбудили меня. Там, за окном, свежий морозный воздух растворился в голубом пространстве неба, но ещё оставались лучистые следы его невидимых белых нитей, да и они растворялись, удаляясь за канал, туда вдаль, где за горизонтом, воздушными белыми клубами парил теплóм большой город. Там была Москва. Иней. Иней всюду: на ветвях, стволах деревьев, на проводах, на стенах домов, на заборах.
С третьего этажа больничного корпуса был виден весь двор и далее, за забором, линия бетонных гаражей, что выстроились на задворках больничных корпусов. А дальше, за речкой Химкой, шла несуразная череда мелких, покосившихся и вросших в землю дощатых бараков, что оставались пережитком времён строительства Химкинского железнодорожного моста и канала имени Москвы. Это уродливое родимое пятно на теле города, именуемое в простонародье „План”, было рассадником алкоголиков, гопников, тунеядцев и бывших зеков. Откуда такое народное название:
В те самые времена, когда мост и канал ещё строились, над дорогой, у въезда в посёлок установили монументальный плакат, напоминающий триумфальную арку с надписью «План первой пятилетки выполним досрочно». Затем, слово «…первой…», заменили на «…второй…», потом на «…третьей…», а после войны, все буквы, кроме «План…» исчезли совсем.
Так исторически получилось, что для больших строек социализма, при отсутствии в достаточном количестве строительной техники, всё компенсировалось огромным количеством неквалифицированных рабочих рук. Эти рабочие руки, как пылесосом, высасывались из близ лежащих и отдалённых деревень, и мелких городков. И контингент это был – крестьянский, с их укладом и общинно-загульными традициями, с их примитивным деревенским менталитетом. А по окончании стройки никто и никогда уже не возвращался к себе на малую родину. Так и жили годами и десятилетиями, прозябая в тунеядстве, или пристраиваясь на неквалифицированные рабочие места, грузчиков, дворников, землекопов. И было пьянство: запойное, загульное, беспросветное пьянство этой братии.
В этой среде рос мальчик, плод очередного пьяного загула местной девицы Нюры и заезжего гастролёра Валоева Гогия, бывшего зека по кличке Гойя, прозябавшего между очередными отсидками. Мальчик рос, и с малых лет принимал, впитывал в себя быт и понятия блатного мир. Ещё, будучи в детском саду, он на простой детский вопрос: „кем ты мальчик хочешь быть”, отвечал: „Вором в законе”. С младшего школьного возраста, Валоев Игорь Гогиевич, был резким и вспыльчивым, как все полукровки кавказских гопников. Но, по традиции школьных прозвищ, кличку имел по фамилии, что не совсем отражало его вспыльчивую и властную черту характера – Вялый.
Там же. В тот же день, 09:45.
После скудного больничного завтрака, щедро сдобренного домашними пирожками и творожной запеканкой, я сказал себе: всё – жизнь удалась, и как дисциплинированный больной улёгся на заправленную постель, стал дожидаться утреннего врачебного обхода. Ждал я не долго, минут пятнадцать. Лечащий врач зашёл в сопровождении постовой медицинской сестры, бегло осмотрел всех остальных пациентов, задав им, очередные малозначимые вопросы он направился ко мне.
– Ну, молодой человек, у вас есть вопросы с идентификацией вашей личности. – Задал он вопрос, не относящийся к стандартным вопросам при обходе. Чем поставил меня в тупик, от возможных вариантов ответа.
– Да, нет, наверное, – неуверенно произнёс я.
– Так да, или нет, или наверное, – с этого момента я понял, что всё в порядке и врач просто шутит. – Ну-ка покажите вашу макушку.
–…
– Невероятно.
Врач обернулся к медсестре.
– Карточку. Что у нас с назначениями. Да всё верно, – произнёс врач. И далее, к медсестре: – Как сделаете все назначения, прошу этого больного опять на рентген. Направление я напишу.
– Вот бы все так… – многозначительно и как бы для себя сказал врач, и в задумчивости вышел из палаты.
А далее была капельница, получасовое лежание с катетером в руке. И очередное ожидание каталки и санитара.
Снимки головы принёс невысокого роста медбрат и почему-то отдал не врачу, и не на пост к дежурной медсестре, а молча положил у меня на тумбочку. Не проронив ни слова, он удалился.
Как дипломированный, и с немалыми учёными степенями медработник профильной специальности, я не мог не полюбопытствовать, и посмотрел эти снимки. Нет, ничего угрожающего я не увидел. Напротив, там были снимки абсолютно здорового человека. И если бы я не знал анамнез заболевания, то был бы спокоен, от слова совсем. Но я знал. И меня это напрягало. Во-первых, моё самочувствие в настоящий момент. Я не чувствовал ни каких болей, вообще ни каких. Наоборот, моё тело было налито, насыщено, переполнено силой и энергией. А во-вторых, меня напрягали сроки, в которые произошло это моё выздоровление и преображение организма. Даже принимая во внимание, что я нахожусь в теле молодого, здорового и физически крепкого подростка, это не нормально.
А о какой нормальности может идти речь, я стареющий, лысеющий, потрёпанный жизнью мужчина, житель начала двадцать первого века – оказался в теле подростка пятнадцати с половиной лет, да и к тому же во второй половине двадцатого века.
Бред. Посмотри в зеркало, увидишь другое, и это будет факт.
30 декабря 1974 года, понедельник, 09:30.
Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.
Моё столь стремительное выздоровление не осталось не замеченным. На пятый день моего пребывания в больнице осмотреть меня собрался большой консилиум, как из местных врачей, так и из Московских учебных и центрально значимых медицинских учреждений. Осмотр проходил в актовом зале больницы, так как желающих, посмотреть и поумничать при осмотре, собралось не менее десятка светил медицины.