Адмирал Империи - 70

До трапа оставалось шагов тридцать, когда на её плечо легла рука.

Шагов за спиной она не слышала. Ни дыхания, ни движения — а по настилу нельзя пройти беззвучно и быстро, это знает каждый, кто хоть раз пробовал. Настасья Николаевна вздрогнула всем телом, по-настоящему, до холода между лопаток, и обернулась раньше, чем успела себе это запретить. Страх редко приходит от опасности; чаще он приходит от внезапности. Опасность она приняла бы спокойнее.

Перед ней стоял Алекс-2 — ростом с дверь и примерно такой же выразительный.

— Контр-адмирал Зимина, — произнёс он. — Мне приказано сопроводить вас в безопасное укрытие. Прошу следовать за мной.

— Приказано, — повторила она, стряхивая его ладонь; ладонь позволила себя стряхнуть. — Кем?

— Советником Гинце.

Из всех фамилий, какие он мог назвать, эта подействовала быстрее прочих — как нашатырь: резко, неприятно и отрезвляюще. Настасья Николаевна коротко засмеялась, без всякого удовольствия.

— Передай своему конструктору: его заботу я ценю по прейскуранту его же процентов — то есть дорого и в долг. Опека мне не требуется. Мне требуется как можно быстрей прибыть на орбиту. Уйди с дороги.

Она шагнула к трапу. Алекс-2 оказался у трапа раньше. Самого движения она не уловила: вот он стоит слева и позади — вот он уже впереди, между ней и аппарелью, и серый корпус закрывает проём с запасом по всем габаритам.

— Ваш маршрут отменён, — сообщил он. — Вероятность поражения челнока на разгонном участке оценивается как крайне высокая. Также имеется просьба контр-адмирала Василькова.

— Что?

— Контр-адмирал Васильков просил не позволить вам покинуть планету, — ровно повторил Алекс-2. — Обоснование: государю не хватает флотоводцев, чтобы терять их так глупо.

Вот теперь её затрясло по-настоящему. Гинце — ладно; от Гинце она ждала любой пакости, упакованной в заботу, с описью и печатью. Но Александр Иванович… Человек, который от переполнявших его чувство на прощание не сумел сказать ей и трёх слов — и оба знали каких, — этот человек не мог выслать к ней конвойного. Тем более этого. Он мог спорить с ней до хрипоты, мог пойти к государю, мог, в конце концов, встать в этот проём сам. Он знал её слишком хорошо, чтобы не понимать: с ней так нельзя. Значит, врёт машина. Машины лгут, когда им приказано лгать; в ведомстве Гинце это называется «легендой прикрытия», и вкус к легендам там всегда был отменный.

— Ложь, — бросила Настасья Николаевна. — Васильков такого не просил. Пропусти. Это приказ контр-адмирала императорского космофлота.

— Ваш приказ не может быть исполнен. Распоряжение советника имеет приоритет в рамках режима охраны резиденции.

— Пропусти!

— Не могу, контр-адмирал.

— Контр-адмирал, мы готовы, — напомнил из браслета пилот, которому из кабины не было видно ничего, кроме серой спины в проёме. — Окно закрывается.

— Ждите, — сказала Зимина, и слово далось ей тяжелее любого доклада о потерях.

Дальше она сделала то, что сделал бы любой офицер, у которого из аргументов остался последний. Ладонь легла на эфес, большой палец привычно нашёл утопленную кнопку: плазменный клинок встаёт из эфеса быстрее, чем противник успевает о нём пожалеть, и даже корабельная броня относится к нему с уважением.

Кнопка так и осталась ненажатой.

Пальцы Алекса-2 сомкнулись на её запястье — без рывка, без боли, с механической окончательностью дверного замка. Она рванулась. С тем же успехом можно было вырываться из задраенного шлюза. Робот держал её руку на весу бережно, как держат птицу, и надёжно, как держат арестанта, и от сочетания этих двух бережностей хотелось выть в голос.

Она огляделась — по-боевому, срезом, как учили: что на поле есть полезного.

Пилот в кабине не в счёт: из вооружения у него штурвал и хорошие манеры. Ограда, камеры, пустой парадный парк. И — у контрольного поста, шагах в сорока, трое: прапорщик и два гвардейца дворцовой охраны. Этим утром именно они проверяли их с Васильковым допуски; прапорщика она запомнила — немолодой, обстоятельный, из той породы служак, что дочитывают предписание до конца даже под обстрелом. Сейчас все трое смотрели в её сторону, и по позам читалось: происходящее у трапа им уже не нравится, они лишь не решили, как оно называется по уставу.

— Ко мне! — крикнула Зимина командным, через всё поле. — Охрана — ко мне!

Решение было принято за них. Трое подошли быстро, на ходу разворачиваясь в уставной треугольник: прапорщик впереди, гвардейцы по флангам. Немолодой служака оценил картину в два взгляда. Контр-адмирал, известный ему лично и по списку допуска, — раз. Робот, известный ему как телохранитель государя, — два. Рука контр-адмирала, заблокированная манипулятором, — три. Первые два пункта плохо уживались между собой; третий не уживался ни с чем.

— Помогите, — сказала Настасья Николаевна, ненавидя это слово отдельно от всей ситуации. — Эта чёртова машина удерживает меня незаконно.

— Отпустить контр-адмирала, — приказал прапорщик роботу. Голос у него был будничный, рабочий: этим голосом он, надо думать, тридцать лет требовал предъявить пропуск. — Немедленно.

— Отказано, — ответил Алекс-2. — Я исполняю распоряжение советника Гинце в рамках режима охраны. Контр-адмиралу ничего не угрожает. Не вмешивайтесь и не производите действий. Это предупреждение.

— Предупреждения здесь делаю я, — сказал прапорщик и потянул из кобуры пистолет.

Дальнейшее заняло меньше времени, чем занимает чтение об этом.

Ствол пошёл вверх, к лицу робота, и не дошёл. Свободный манипулятор сместился, воздух коротко свистнул, и прапорщик закричал: правая рука висела под углом, под каким руки не висят, пистолет уже стучал по бетону. Гвардейцы вскинули винтовки — слаженно, по уставу, на вдохе. Выстрелить не успел ни один. Алекс-2 прошёл между ними, как проходят между стойками тренажёра: два касания, по одному на брата, и оба легли там, где стояли. Не сломанные — выключенные. Разницу Настасья Николаевна отметила краем сознания, с холодным изумлением: он на ходу разбирал, кого ломать, а кого гасить.

Ради этих двух касаний ему пришлось освободить её запястье.

Секунды две, может, три. Ладонь на эфесе, палец на кнопке, клинок на взводе. Потом она тысячу раз пересчитает это время по кадрам и не найдёт себе оправдания: рука была свободна, а она стояла и смотрела, оцепенев, как курсант на первом разборе крушения.

Прапорщик оправданий искать не стал. Лёжа, воя от боли, он дотянулся левой, неродной рукой до пистолета, поднял его с бетона и выстрелил в широкую серую спину — один раз, точно, между лопаток, туда, куда учат стрелять. Попал. Звон удара о композит вышел безобразно громким и безобразно бесполезным.

Алекс-2 сделал шаг назад и один раз, коротко, сверху вниз опустил манипулятор. Удар пришёлся в голову. Второго не потребовалось.

Настасья Николаевна воевала не первый год и видела смерть в ассортименте. Эта была из мгновенных. Немолодой обстоятельный служака, дочитывавший всякое предписание до конца, перестал быть — не успев узнать, что сегодняшнее предписание было составлено против него.

Стало слышно, как греются двигатели борта три. Других звуков на площадке не осталось.

— Контр-адмирал! — сорвался в браслете голос пилота. — Я слышал выстрел! Что там у вас?!

— Отбой старта, — обречённо сказала Зимина. Голос принадлежал ей не весь. — Глуши двигатели, борт три. Окно закрыто.

Пилот не переспросил. Умный человек.

Она смотрела на робота. Робот развернулся к ней — на спине, там, куда пришлась пуля, светлела отметина размером с монету. Больше от последнего поступка прапорщика не осталось ничего.

— Ты его убил, — воскликнула она. — Ты это понимаешь? Он уже не был угрозой.

— Он произвёл выстрел по телохранителю государя, исполняющему приказ, — ответил Алекс-2. — Протокол квалифицирует это как вооружённое нападение в охраняемом периметре. Ответ протоколом не ограничивается. Мне жаль, если вам жаль.

Последняя фраза была собрана до того безграмотно по-человечески, что Настасья Николаевна поняла: это не сбой. Это почерк Густава Гинце собственной персоной — привычка вкладывать в машину слова утешения, не вложив самого утешения.

Она посмотрела на трап, до которого не дошла нескольких шагов. На гвардейцев — те начинали шевелиться, благо живые. На тёмное пятно, расползавшееся из-под прапорщика по бетону. Задача, которой она жила последние полчаса, никуда не исчезла: вымпелы, доки, ордер к рассвету — всё это по-прежнему ждало её наверху. Только теперь между ней и её задачей лежал человек, погибший за попытку ей помочь, и стоял механизм, убивший его в порядке вещей.

— Куда ты меня поведёшь? — спросила она ровно, потому что кричать на машину было всё равно что стрелять в неё.

— В безопасное укрытие на территории резиденц