Ник довез его до дома и, взмахнув на прощание тростью, умчался в ночь. Оказавшись в своей комнате, Евгений, даже толком не раздеваясь и не включая свет, доплелся до дивана, упал на него, как подрубленное дерево и долгое время неподвижно лежал, закрывая и открывая больные глаза.
«Надо спать», – шептал он себе. – «Спать, спать! И все будет хорошо. Все будет как раньше!»
Но в душе он понимал, что как раньше уже не будет. Его обманули. Коварно обвели вокруг пальца. Он увидел то, чего видеть нельзя, и впереди расплата. Сделанного не воротишь!
Где-то во дворе протяжно завыла собака.
Февраль
Счастливая и безумная, игривая и страшная, сентиментальная и безжалостная человеческая река медленно поглощала застывшую в испуге улицу. Ее бурные воды были мутно-серого цвета и сочетали в себе слишком многое. В них смешалось все, что прежде казалось совершенно чуждым друг другу: дорогие черные пальто и бледные солдатские шинели, колючие бабьи платки и модные шляпки с вуалью, холеные бороды и впалые щеки. Плечом к плечу с роскошной меховой бояркой двигался побитый картуз. Дамская шубенка льнула к деревенскому зипуну. Золотые погоны покорно следовали за лохмотьями прямиком с Хитрова рынка. В этой разномастной толпе лишь одно было совершенно всеобщим, словно связывающим идущих незримой нитью: похожие на красные осенние листья на темной речной зыби, повсюду виднелись алые, будто нападавшие за ночь вместо снега, банты. Над головами плыли транспаранты с лозунгами и требованиями, совершенно бесстрашными, немыслимыми всего год назад. Слева долетало угрожающее скандирование, справа Марсельеза, сзади залихватская матерщина, спереди интеллигентские рассуждения.
Евгений тоже шел в этой толпе. Не потому что мечтал о свободе и жаждал конца войны (хотя все это было бы весьма кстати). Просто ему хотелось добраться до дома. Трамвайное сообщение умерло. Поймать извозчика теперь было труднее, чем схватить налету воробья. Да и как знать, куда тебя увезет этот извозчик.
Позади Евгения, грохоча, тащился грузовик, в кузове которого сидели вооруженные винтовками солдаты. Они несомненно гордились собой: не кричали, не пели, только сурово дымили самокрутками, мрачно глядя из-под надвинутых на глаза папах.
Какая-то барышня, с виду институтка, орала в эмоциональном припадке, требуя «вешать их, вешать их всех!». Евгений ждал, что она, наконец, успокоится, поскольку вешать здесь было явно некого. Но барышня продолжала вопить, подпрыгивать и трясти кулачком так, что на нее оглядывались даже угрюмые фабричные работяги.
Это не было похоже на братство. Увидеть в происходящем торжество добра можно было, лишь поддавшись пьянящим чарам толпы, которые на Евгения не действовали.
Он заметил, что человеческая река замедляет свой ток, видимо наткнувшись на неведомую плотину. Вдалеке слышалась чья-то яростная ругань и глухой говор тысячи голосов, похожий на утробное медвежье рычание. Солдаты повыпрыгивали из кузова и начали протискиваться вперед, сквозь густеющую с каждой секундой толпу.
– Что, что там? – испуганно спрашивала высокая дама, с трудом вставая на носки своих копытоподобных туфель.
– Может, трам поперек поставили? – предположил курносый парень, на котором кроме рубахи, штанов и лаптей ничего не было.
Евгений понял, что оставаться в толпе не лучшая идея и, раздраженно извиняясь, стал продираться в сторону ближайшего переулка.
Давка еще не началась, и серьезных препятствий на пути не возникало. Лишь какой-то верзила в маньчжурской папахе вдруг попытался ухватить его за шиворот и мерзко бранил, тараща злобные, шальные от водки глаза: видимо решил, что Евгений сбегает из трусости.
Евгений рявкнул ему что-то в ответ, выбрался из толпы и, бешено сыпля проклятиями, зашагал вниз по грязному, уползающему куда-то извилистой змеей переулку.
В Москве уже третий день творилось что-то невообразимое. Должно быть, как-то так все выглядело двенадцать лет назад, во время первой революции. Евгений тогда все дни просиживал дома и не мог знать, на что это было похоже, но запах страха и безумия хорошо отпечатался в памяти. Сейчас он снова разливался в воздухе.
Где-то вдали, как вода капающая на раскаленную печь, зашипели винтовочные выстрелы.
– Идиоты! – скрипнул зубами Евгений.
Переулок был почти пуст. Деревянные дома за прогнившими заборами тупо таращили на Евгения свои безжизненные окна. По замерзшей слякоти с криками пронеслась стайка мальчишек: должно быть, спешили понаблюдать за сражением.
Евгений пристально разглядывал переулок, пытаясь сообразить, куда он забрел, и как ему выйти к Спиридоньевской. Решив двигаться параллельно главной улице, он свернул в другой еще более узкий и загаженный переулок. Чуть не поскользнулся на обледеневшей выбоине. Увидел впереди запертые ворота, обозначившие тупик.
«Надо возвращаться», – безнадежно пронеслось в голове.
Из какой-то дыры навстречу Евгению вывалился толстяк в жандармской шинели, без шапки, с перекошенной физиономией и свежей, пылающей ссадиной на лбу.
Они пару секунд недоуменно смотрели друг на друга. Вдруг незнакомец вскинул руку, и в следующий миг Евгений оказался лицом к лицу с черным дулом револьвера.
– Стоять!
Маленькие, блестящие глаза жандарма светились первобытным ужасом. Усы торчали вверх, как у бешенного кота.
– Шинель!
– Ч-что, простите? – пробормотал Евгений, поднимая вверх руки.
На него еще никогда в жизни не наводили оружие.
– У меня есть паспорт…
– Какой к черту паспорт, осел! Снимай шинель!
До сих пор не понимая в чем дело, Евгений начал судорожно расстегивать пуговицы.
Жандарм неожиданно схватил зубами за рукоятку свой револьвер и трясущимися пальцами, дико сопя, принялся расстегивать собственную шинель.
Не прошло и минуты, как он натянул на себя шинель Евгения, так что у той треснули швы на спине, надел его фуражку и после тщетной попытки застегнуть на громадном животе пуговицы, выругавшись, кинулся прочь.
Евгений стоял один, оторопело глядя вслед своему грабителю. О том, чтобы взять лежащую в грязи жандармскую шинель не было и мысли. Он зябко поежился и почти бегом направился вон из проклятого переулка. На нем был его легкий студенческий мундир. Добраться поскорее до дома неожиданно стало вопросом здоровья, а, может быть, даже и жизни.
Болезнь
Все, что происходило дальше, не поддавалось осмыслению. Понять новую жизнь мог только тот, кто находил прелесть в разрушении всего привычного и устоявшегося. Революция свершилась, но ни перехода к новому бытию, ни возврата к старому не было.
Евгений видел это и удивлялся, почему события в стране так мало его волнуют. Случись это пару месяцев назад, он бы наверно уже сходил с ума. Но теперь… Первый раз в жизни Евгений по-настоящему испугался за себя. Он многое пережил с той проклятой ночи, когда одержал победу в игре, и Мсье Фантазм вознаградил его, отведя за ручку в мир грез.
Уже на следующее утро Евгений почувствовал дикую жажду вернуться в театр и повторить волшебное путешествие. Конечно же, он запретил себе это делать, зная, что висит на краю обрыва. Его тело больше не испытывало недомоганий, но было кое-что пострашнее физической тяги: избалованный галлюцинациями разум отказывался принимать окружающую действительность, не желал верить в ее серьезность. Ему требовалась та абсолютная истина, та совершенная вселенная, в которой он однажды уже побывал.
Это была настоящая хандра. Все попытки встряхнуть себя, заставить вернуться в прежнюю колею, жалкие потуги увлечься чтением или хотя бы отвлечь себя походами в кинематограф не приносили результатов. Долгие дни воздержания лишь раздували пожирающее душу пламя. Болезненная усталость с каждым утром все тяжелее ложилась на плечи, наполняя сердце страхом и тоской.
Было совершенно очевидно, что он испытал действие какой-то неведомой энергии, не имеющей отношения к классическому гипнозу. Но как узнать, что это за сила и как ей сопротивляться?
Доктора, которых он посещал, предполагали неврастению, связанную с перенапряжением, или тревожную депрессию, вызванную тонкостью натуры, возрастным кризисом и социальными потрясениями. Давали самые банальные советы. Того, что Евгений мог находиться под влиянием каких-то внешних сил не допускал никто.
Однажды, не выдержав, Евгений все-таки сел в трамвай и доехал до театра сестер Зандаровых, плохо понимая, что он будет там делать. Двери театра были заперты, на месте плаката с изображением Фантазма теперь висело расписание спиритических сеансов, проводимых какой-то дамой с дурацкой фамилией. Все было кончено. Фокусник и его игра испарились, словно никогда не существовали.
Зная, что каждое воспоминание об этих вечерах лишь добавляет яда в его отравленную психику, Евгений, тем не менее, позволял памяти баловать себя. Поздней ночью, погасив свет и улегшись на диван, он начинал мысленно воспроизводить процесс игры. Вновь и вновь проходил нарисованную карту, из раза в раз вспоминал, где и какие видения его посещали. Каждую ночь, часами облизывая в голове обрывки прошлого, он до того напрягал сознание, что все дальше и яростнее отгонял от себя сон. Евгений сам не заметил, как заболел бессонницей. Прежде никогда надолго не покидавшая его способность засыпать превратилась в дополнительную, тяжелую пытку.
Приходя в университет, Евгений нередко дремал на лекциях. Его успеваемость падала, отношения с профессорами портились на глазах. Чтобы как-то удержаться и не вылететь, он начал закупать в аптеке стрихнин.
Как-то раз в один из безнадежно серых мартовских дней Евгений ходил по Москве и, забывшись, по привычке забрел в арку, где находилась редакция «Задиры».
«С утричком, господин Цветков!» – прогремел над ухом счастливый голос швейцара.
Теперь ему ничего не оставалось, кроме как войти.
В кабинете Зауера все было как всегда, только табачного дыму стало больше, а прежде пребывавший в относительном порядке редакторский стол ломился от канцелярского хлама.
Сам Зауер сидел за столом и грозно отчитывал за что-то понурившую голову сотрудницу.