Имперский Хранитель. Том 4
– Проходите, – бросает прыщавый, отворачиваясь.
Минуем блокпост. Дальше трасса идёт прямо, и вскоре по бокам начинают тянуться невысокие жилые дома – частные вперемешку с пятиэтажками, кое-где даже в приличном состоянии старые купеческие особняки. Вдалеке, за ними, виднеются несколько заводских труб, дымят изрядно.
Город – типичный райцентр: серые пятиэтажки, облезлые вывески, пустынные улицы. До Москвы меньше сотни километров, но выглядит здесь всё так, будто время остановилось. Людей не много, снуют по своим делам – бабки с сумками на колёсиках, мужик в фуфайке тащит ящик с бутылками, трое подростков в спортивках сидят на лавке и тыкают в телефоны. Возле остановки – женщина с коляской, правда, в коляске не ребёнок, а сумки с продуктами.
На столбах – плакаты внахлёст. Один, уже мне знакомый – девушка в толстовке, типа маг-аномал, из рук бьют дуги, монстры там ещё, солдаты, «Твой дар – сила Империи!»
Есть и новые – зачёркнутый иномирец, подпись гласит: «Чистая земля – чистая кровь».
И один совсем свежий – портрет императора с круглыми зрачками, да-да, я-то знаю, какие они на самом деле... «Великий день единства».
Странно. Очень странно. Совсем недавно был жёсткий штурм «Чёрного Воронка», потом блокада с дронами над головой, меня брали измором. Открытым текстом меня пытались уничтожить. При этом я сейчас спокойно хожу по улицам, пялюсь на плакаты, причём не вижу ни одного с моей физиономией. Патрули проверяют документы, но как-то вяло, будто нехотя. Нет за мной явной слежки, по крайней мере, я её не вижу, не бегут каждую секунду с автоматами, не атакуют маги-менталисты с подавлением воли.
Вариантов несколько. Первый: император-самозванец – иномирец в человеческой личине. Вторгся сюда, захватил власть, но так и не понял здешнего менталитета. Специфику даже самой такой структуры, как «империя», где, чтобы избавиться от врага, мало его просто объявить врагом и сделать несколько вбросов с целью устранения, тем более, неудачных вбросов. А нужно ну хотя бы объявить тотальную охоту, подключить всех магов-менталистов к прочёсыванию города, блокировать все въезды и выезды, посадить на хвост лучших агентов, перекрыть все каналы снабжения, использовать подставных лиц для внедрения в моё окружение, давить через родственников и бывших союзников, устраивать облавы, прочёсывая каждый подвал и чердак. И не прекращать ни на день, пока не поймают или не убьют. Но он как будто тупит. И для него, выходца из Эфириума, по такому варианту, бюрократия, розыск, психология толпы – тёмный лес. Вот и получаются такие «качели»: то штурм, то затишье.
Второй вариант: у него просто не хватает ресурсов на тотальную охоту. Слишком много врагов, слишком много фронтов – аномалы, иномирцы, недовольные аристократы. Я для него – либо вовсе мелочь, либо лишь одна из многих проблем, и он бросает силы туда, где жарче.
Ну и третий: это проверка. Он ждёт, что я сам выведу его на свою сеть, на союзников, на базу. А пока я гуляю – пусть.
Что бы ни было, я пользуюсь моментом. Осторожно, но пользуюсь. Но надолго ли – неизвестно.
– Артём, ты завис, – Ирина трогает меня за локоть.
– Верно, – трясу головой. – Нам пора на рынок.
Рынок – максимальная классика жанра для городка, подобного этому. Бабульки, дедульки, зелень укропа и петрушки, вязанки лука, картошка в вёдрах. Одна бабка торгует солениями – на прилавке ёмкости с огурцами, помидорами, грибами, и ещё хрен знает с чем. Кавказцы с мандаринами, местные мужики с инструментом и хозтоварами. Два лотка с техникой – дешёвые телефоны в силиконовых чехлах, пауэрбанки с непременно завышенными ёмкостями, зарядные устройства.
У лотка с мясом очередь. Баба с авоськой просит взвесить курицу, требует скидку. Продавец в грязном фартуке спорит, машет рукой.
– Пауэрбанк есть? – спрашиваю у продавца техники.
– Есть. – Выкладывает три. – Этот через два дня сдыхает. Этот китайский, медленно заряжает.
– А этот? – тыкаю в средний. Китайский, блин. Можно подумать, остальные итальянские.
– Хороший. Месяц работает, потом может накрыться.
Нда, хочется поаплодировать ему за такой шикарный ответ.
Торгуемся минуты три – сбиваю цену с четырёх до двух с половиной тысяч. Продавец соглашается. У него же беру батарейки для скитальца.
Ирина оглядывается по сторонам:
– Странно. Середина дня, а народу как будто бы и правда маловато.
– Праздник скоро, – бормочет продавец, упаковывая пауэрбанк. – Украшают, кто дома, кто площадь, всё сами, никто за нас не украсит. Кто отлынивает – чуть ли не штраф, Император сказал.
– Штраф? – переспрашиваю.
– Ага. «Добровольно-принудительное оформление города». По телевизору передавали.
Покупаю шесть банок тушёнки, выходит увесисто. Далее хлеб, гречку, соль, в общем всё по списку скитальца и что-то от себя. Ещё беру мыло и зубную пасту – отвыкать от гигиены не входит в мои планы.
В очереди за чаем у металлической будки на колёсах, выполняющей функцию киоска, где женщина с зелёным передником наливает из термоса в пластиковые стаканы, слышу разговор двух мужиков в камуфляже без знаков различия. Местное ополчение или охранники. Возраст под пятьдесят, стоптанные ботинки, лица небритые и усталые. У одного – рыжие усы, у второго – оспина на щеке.
– связь херовая, – рыжеусый тычет в телефон. – «Империал» не грузится.
– «Империал» херня, – сплёвывает второй. – «Соотечественники» висят.
– Во-во. А с Москвой свяжись – глушняк полный.
– Да кому ты там на хрен нужен? Мне вон жена вчера: «Ты со своими телефонами достал». Хоть козу заводи, и та нормальней.
Нити мужиков серые, апатичные. Им, я почти уверен, плевать на новые режимы, на нового Императора. Они хотят, чтобы телефон работал. Чтобы связь была. Чтобы родственников услышать или хотя бы написать. Политика политикой, но вот по поводу связи у нас с ними потребности полностью совпадают.
Получаю два чая в пластиковых стаканах, отдаю один Ирине. Она пьёт осторожно, обжигается, дует.
Пауэрбанк, хоть и только с прилавка, но заряжен более, чем наполовину. Подключаю свой телефон, заодно набираю Лену.
Гудок. Ещё гудок. Третий.
Гудки это уже в целом неплохо, это лучше чем тишина, к которой я почти привык, лучше, чем когда связь обрывается или когда абонент временно недоступен.
Пятый. Шестой.
– Алло? – слышу внезапно. Голос сонный, хриплый, но я узнаю его.
У аж что-то ёкает меня внутри, я даже смотрю на экран – не показалось ли?
– Лена, это я.
– Артём?! – Она выдыхает так, что динамик хрипит. – Ты живой! Я всех потеряла! Связи нет, Гром молчит, Ирина
Ирина, услышав своё имя, подскакивает, вырывает у меня трубку:
– Ленка! Ты где? Мы тут в лесу Артём меня из дерева вытащил, представляешь? Из дуба! – Она смеётся и плачет одновременно.
Я не мешаю. Пусть выговорится. Лена что-то отвечает, я забираю телефон обратно.
– Ирина со мной, – говорю. – Цела, только в дереве успела побывать. Как сама?
Лена понижает голос:
– В Питере. У одной знакомой из прошлой жизни, пустила переночевать. Артём, тут патрули на каждом углу. Проверяют документы – всех подряд шмонают. А по телевизору круглосуточно твердят про «Великий день единства». Через две недели на Красной площади.
Да уж, плакаты мы уже видели.
– Знаю. Что ещё?
– Есть свежие указы. Император создаёт сеть лагерей для «перемещённых лиц». Это про иномирцев, Артём. Их ловят по всей области.
Прикидываю. Собрать иномирцев в одном месте – рискованно, это армия, если организуются. Значит, у императора есть способ их подавлять. Для чего? Рабы, опыты? Хрен его знает. Но факт: раньше убивали, теперь ловят живьём. Это неспроста.
– Значит, теперь не просто стреляют при встрече, а собирают партиями. – Я оглядываюсь на плакат с улыбающимся парнем. – Для аномалов – плакаты, для иномирцев – облавы и лагеря. Два фронта.
– Согласна, дичь полная. И что будем делать?
– Первое: найди остальных. Грома, Петровых – всех. По любым каналам, через клиентов «Кодекса», через кого угодно. Собери команду заново.
– Поняла.
– Второе: собирай информацию. Что говорят о новых указах, о перемещениях войск, о лагерях. Всё, что касается иномирцев и аномалов.
– Хорошо. А ты?
Отвожу взгляд в сторону. Рынок пустеет, бабульки собирают огурцы, продавец техники уже зевнул три раза подряд.
– Я пока здесь, в лесу. Тоже ищем союзников. Держись.
– И ты. – Она замолкает, потом добавляет: – Артём, будь осторожнее.
– Передай привет питерским разводным мостам.
Разговор прерывается «сам». Смотрю на экран – связь пропала. Но мы успели.
Ирина смотрит на меня.
– Лена в Питере, всё хорошо. – Убираю телефон. – А вот Иномирцев теперь ловят и собирают. И если это не пресечь, появится ещё одна сеть, помимо нашей подпольной – сеть этих лагерей.
– Тогда наш лагерь в опасности.
– Пока никто, кроме грибников, надеюсь, не знает, где он. Но узнают и другие, если жителя лагеря не будут осторожны. И если мы к чертям не вырежем этот режим вместе с его основателями, и чем быстрее, тем лучше.
Она кивает. Смотрит в сторону рынка – бабки сгрудились у лотка с зеленью, обсуждают цены, продавец техники дремлет на табурете.
– Нам ещё за продуктами. – напоминаю Ирине, которая после звонка стала чересчур задумчивой. – Но сначала пойдём поедим. Я видел закусочную при гостинице.
Прямо у входа в закусочную стоит автобус. Старый, видавший виды – краска облезла, на боку траурная надпись «РИТУАЛ», и под ней – чей-то номер телефона, написанный баллончиком, поверх закрашенный другой краской. Рядом с автобусом патрульная «Нива» с включённой мигалкой, мигает тускло, как умирающий светляк.
Двое в форме тыкают артефакт-детектором в днище автобуса. Детектор пищит, не слишком громко, скорее показывает нормальный уровень магического фона. Водитель стоит в стороне, опираясь на трость. Лицо заросшее, щетинистое, глаза усталые и по правде сказать, злые.
– Я вам объясняю – это штатное охлаждающее оборудование на артефактах, – хрипит он, – автобус для перевозки – он сплёвывает – сами знаете кого – таких как вы, только мёртвых. Все документы есть.
Но патрульные не слушают и, кажется, собираются начать обдирать обивку в салоне, чтобы что-нибудь там найти. Подхожу ближе, встаю между ними.
– Гражданин, не мешайте работе, – говорит мне один из проверяющих, при этом не глядя на меня. – Или у вас есть что сказать?
– Есть, – отвечаю просто. – Можете сворачиваться. Объект чист.
Оба поднимают головы. Лысый с татуировкой отводит детектор, щурится:
– А вы кто?
Достаю паспорт, разворачиваю перед его носом:
– Маг-аналитик Связев, служба контроля социальных связей. У меня к водителю вопросы по договору перевозки. Ваша проверка закончена.
Нити патрульных – серая скука. От моей наглости вспыхивает оранжевая – раздражение, за ней жёлтая – злость, и следом красная. Пора действовать.
Глава 3
Использую «Подмену договора». Нахожу нить-связь: «Я, как патрульный, обязан досмотреть автобус согласно распоряжению 304». И меняю один пункт. «Досматривать не нужно. Нужно доложить о чистоте и убыть на следующий пост».
– Вы уже всё проверили, – говорю спокойно, даже нарочито скучающе. – Ничего подозрительного. Можете быть свободны. У вас там, кстати, через квартал «Газель» с хлебом стоит, проверьте лучше её. Водитель подозрительный.
Амулет у патрульного гаснет – фиолетовое свечение сжимается в точку и пропадает.
– Точно мы всё проверили, – бормочет он. – Ничего нет.
Другой хлопает детектором по ладони, прибор издаёт короткий писк и замолкает. Забираются в «Ниву», двигатель чихает раз-другой и заводится. Господа уезжают, без спора, без драки.
Водитель автобуса стоит, смотрит на меня. В руках – трость, чёрная, с потёртой ручкой. Опирается на неё так, будто готов не только на неё опираться, но и ударить, если приспичит.
– Ты кто такой? – кашляет он.
– Тот, кто только что спас тебя от штрафа тысяч в пятьдесят и, возможно, ареста. – Киваю на его ногу. – Что с ней?
– Старая травма. Производственная. – Он плюёт в сторону, метко – прямо в лужу. – Пресс упал. Дробление костей. Теперь на ритуальных автобусах гробы вожу. Раньше на заводе работал наладчиком, двадцать пять лет. А теперь – «Ритуал», покойники и свежие венки. Скорбенко моя фамилия.
– Слушай, Скорбенко. Ногу твою, конечно, жаль. Но мне нужен автобус. Для закрытой религиозной общины в лесу. Люди тихие, не курят, не пьют. Водитель тоже нужен в комплекте. Заплачу.
Он хмыкает, скрежещет зубами.
– Это чё, баптистов везти? Или свидетелей, ну, тех самых?
– Типа того.
Ирина встаёт рядом. Скорбенко переводит вопросительный взгляд с неё на меня.
– Это моя помощница. Она тоже из общины.
Ирина молчит, смотрит на него с лёгкой улыбкой.
– Ладно, – говорит он. – А чего вы в лесу-то? Храм, что ли, строите?
– Ближе к природе, – отвечаю. – Не суть. Вот задаток.
Достаю из кармана двадцать тысяч, протягиваю.
Скорбенко смотрит на деньги, потом на меня. Нити его дёргаются – жадность борется с недоверием. Жадность в итоге побеждает.
Он берёт купюры, пересчитывает, складывает во внутренний карман своей невообразимо старой куртки, такой же, наверное, древней, как автобус.
– Потом ещё столько же после первого рейса. И по договорённости дальше.
– Тачка моя, – предупреждает он. – Бензин ваш. И если что – я не в курсе. Вы меня не видели.
– Договорились.
Протягиваю руку. Он жмёт – широкой, мозолистой, с коричневыми пятнами, пальцы сильные, не трясутся.
– Когда выезд?
– Как скажу. Предварительно завтра утром. Будь на связи. – Даю ему номер. – Лишний раз не звони, я сам свяжусь.
Скорбенко кивает, суёт телефон в карман. Опираясь на трость, обходит автобус, проверяет шины – трогает мыском ботинка, оценивает давление. На заднем колесе что-то находит, похоже на гвоздь, чертыхается, выдёргивает.
– Завтра вечером подъезжай к лесу за восточным объездом. Увидишь просёлок, сверни на него, через три километра будет поляна. Я пришлю координаты перед выездом.
Скорбенко кивает, залезает в автобус. Двигатель рявкает, выпускает клуб едкого чёрного дыма. «Ритуал» вздрагивает, дёргается и уползает, ныряя за угол хлебозавода.
Ирина смотрит вслед автобусу.
– Он надёжный?
– Водитель или автобус? – усмехаюсь я. – Водитель – пока да. Таким, как он, заработать только в охотку, и он здешний, накосячит, все будут пальцем показывать.
Заходим, наконец, в закусочную. Пластмассовые столики, клеёнка в клеточку, запахи дешёвого кофе и табачного дыма – вот и вся закусочная, хоть и для такого городка более чем органично. Даже здесь над входом повесили портрет Императора, и опять с круглыми зрачками, но я всё равно морщусь от вопиющего лицемерия. На стене, чтоб уж наверняка, плакат «Мы за чистое будущее!» с перечёркнутым иномирцем.
Официантка – женщина лет пятидесяти, почти не улыбается, под стать местечку. Хорошо, что вообще подошла.
– Две порции пюре с котлетой, – заказываю.
– Мяса нет, – сообщает она равнодушно, даже не извинившись.
Я переглядываюсь с Ириной.
– Тогда просто пюре. И борщ без мяса есть?
– Есть, – кивает.
– Две тарелки борща и две порции пюре. И морс. – Отдаю меню.
Официантка уходит. Ирина наклоняется ко мне, понижая голос:
– Мясо закончилось? Это что, дефицит?
– Или к празднику придерживают. Или цены у поставщиков поднялись. – Пожимаю плечами. – Или иномирцы по лесам всю живность употребили.
Ждём. В зале никого, кроме нас и двух мужиков в углу, которые молча пьют кофе и смотрят в телефоны.
Через пять минут входят двое. Форма УНМА, офицерские погоны. Один повыше, с бритым затылком и такими синими тенями под глазами, будто их нарисовали углём. Кожа землистая, на скулах красные прожилки – похоже, не столько не спал, сколько перестал за собой следить. Второй пониже, круглый, с красным лицом – этакий любитель выпить, хоть сейчас и трезв.
Заказывают кофе и коньяк. В жёлтых нитях – возбуждение, болтливость. Каждому из них чешется друг перед другом выговориться.
– честно, я сам не понял, – говорит высокий, подливая коньяк в кофе. – Нам сказали: две недели, Красная площадь, «грандиозное шоу», мать его. Император лично будет открывать.
– И что за шоу? – Красномордый жуёт пирожок.
– Не знаю. Сказали – единство рас, мощь империи, все дела. Но говорили что-то и про артефакты. Я хрен его знает. Может, разломы закроют навсегда?
Высокий понижает голос:
– Да я тоже разной хрени слышал. Белов там что-то из Кремля не вылезает третью неделю. Что-то там настраивает. Аж в подвалы спускается.
– В эти, лаборатории что ли? – Красномордый проглатывает пирожок, свистит. – Да из него учёный, как из меня.
– Что за лаборатории?
– А ты басни эти не слышал разве? Типа там лаборатории были, ещё при старом императоре, и до него.
Красномордый оглядывается, замечает нас, замолкает. Высокий пихает его локтем.
– Надеюсь, нам за это хоть премию дадут, – говорит уже тише. – Месяц ходить в патрулировании честно, задолбало. Вчера пятьдесят километров отмахал по лесам. Кого мы там ищем? Ах да, наверное грибы.
– Тихо ты, – высокий оглядывается снова.
– Да чё тихо! Нет там этих долбаных иномирцев, только бабки с грибами.
Они допивают, расплачиваются, уходят. Красномордый на прощание бросает взгляд на Ирину, но ничего не говорит.
Ирина выдыхает:
– То, о чём ты говорил? Иномирцев ловят?
– Ещё не ловят, ищут, – поправляю. – Но не нашли. Пока.
– А что за шоу?
– А здесь и у меня вопросы. Мы должны узнать.
Протягиваю официантке купюры, та принимает, долго ищет сдачу в фартуке, чешет затылок. Скоро, наконец, выходим на улицу.
– Пойдём отсюда, – говорю. – Нам пора в лагерь, собирать наших друзей в путь-дорогу до Москвы.
У блокпоста на выезде уже другой патруль – также двое в форме, неизменно курят у неизменной «Нивы», лениво провожают взглядом редких прохожих. Проверяют выборочно, нас не трогают.
Прежним путём возвращаемся в лес, к вечеру мы уже в лагере. Костер вовсю горит, иномирцы сидят вокруг, кто-то чинит оружие, кто-то спит.
Старый скиталец встречает у входа.
– Всё? – коротко спрашивает он.
– Всё. – Отдаю ему батарейки и пакеты с продуктами, а также мешочек с камнями. – Не пригодились. Оставь себе.
Он смотрит долго и с неподдельным удивлением. Батарейки и камни прячет в карман куртки «Адидас».
– Ты завтра уходишь?
– Уходим. Часть твоих – с нами.
Он молчит. Потом разворачивается и так же молча уходит к костру.
Ирина смотрит ему вслед.
– Тяжёлый он какой-то.
– Возраст, – поясняю я и осекаюсь: Арателем в прошлом моем мире я прожил двести пятьдесят семь лет, неужто тоже со стороны был таким же душнилой? – Мы не знаем, какую жизнь он прожил. Может быть, он многое потерял.
Возвращаемся в домик. Выкладываю нашу часть продуктов на стол – по сути та же гречка, тушёнка, хлеб, соль. Завтра на резервный случай заберём что-нибудь из этого с собой.
– Ты спи, – говорю Ирине. – Завтра рано встаём.
Она кивает, уходит в маленькую комнату. Я ложусь на свои нары.
Пробую набрать Грома – тишина. Петрова – то же самое.
Засыпаю под голоса иномирцев снаружи у костра – гортанные, низкие, похожие на треск камней.
Просыпаюсь, когда снаружи ещё не рассвело, но в окно уже пробивается серый свет – то самое первое утреннее просветление после ночи. Ирина в маленькой комнате возится, слышно, как скрипят доски.
– Подъём, Ирина, – говорю я в стенку. – Через час выезжаем. Не проспи. – пока связь ловит, пишу сообщение Скорбенко, чтоб прибыл и делаю контрольный звонок, чтобы разбудить, если спит.
Ирина громко вздыхает. Потом я слышу, как она переворачивается на другой бок, и говорит непривычным мне голосом – низким, вкрадчивым, почти мурлыкающим:
— Командир, ну может, повременим с этой Москвой? А? Ну его. Полежим ещё немного, разомнёмся с утречка Я тут нашла удобное положение, мне кажется, тебе бы понравилось.
Я замираю. Что-то в её интонации заставляет меня слегонца удивиться. Дамочка Ирина никогда так со мной не разговаривала. Ни даже близко к тому, ни даже в шутку, всяко, но без этого кошачьего голоса. По делу – да, с иронией – тоже бывало, но чтобы вот так
– Ирина, – говорю я, – Ты в порядке? Точно не ударялась о дерево, когда в нём сидела?
Она мягко усмехается:
– Ну что? Только представь: ты не бегаешь по рынкам, не разрываешь нити, а лежишь и никого не спасаешь. Хотя бы час. И я рядом. Греем друг друга. Без твоего вечного «не до этого».
Вот уж, пожалуй. Что и ответить тут ей. Она же, по ходу, всё это всерьёз. И ещё и с такой интонацией.
– Вставай, – говорю я строже. – Твоё «разминаться» мы оставим на потом. Когда режим не будет пытаться нас уничтожить.
Она вздыхает, и в этом вздохе – бездна разочарования:
– Всё с тобой ясно, Артём Серпов. Никакой романтики, только война, планы и гречка всухомятку.
– Я серьёзно, Ирина. Выходим через час.
– Ладно, – уже обычным голосом отвечает она. – Но ты, командир, хоть раз в жизни Ладно, молчу.
Слышно, как она шуршит одеялом, потом скрипят пружины – поднимается.
– Завтрак хотя бы будет? – спрашивает уже более бодро.
– Будет. Собирайся.
Накидываю куртку и выхожу.
Костер почти догорел. Несколько углей ещё тлеют в золе, тонкий дымок тянется вверх. У огня сидят двое сильверов – те, кто дежурили ночь. Один чинит рукоять копья: обматывает её тряпкой, туго, старательно, кусает край зубами, чтобы оторвать. Второй просто смотрит в сторону леса, не моргая.
Из домика выходит старый «Адидас». Сейчас капюшон откинут, лицо видно лучше, чем до того, и оно выглядит ещё более морщинистым.
– Доброе утро, – говорю я. – Как спалось?
Он кивает, поправляет воротник, потом долго смотрит на меня, щурится:
– Шумишь, Артём. Люди ещё спят.
– Люди уже встают, уважаемый. Солнце через час поднимется. Мне нужно пятнадцать добровольцев. Тех, кто не боится ехать в большой город.
– Пятнадцать – это много, – он чешет затылок. – Молодёжь рвётся, это да. Старики – нет. Я поговорю.
– Поговори. И рясы собери. Такие, как у тебя. Длинные, с капюшонами. Чтобы лица не видно.
Он смотрит на меня с подозрением:
– Зачем?
– Маскировка, – терпеливо объясняю. – В городе сейчас ловят таких, как вы. В рясах будете похожи на монахов. Религиозная община.
Скиталец вздыхает, разводит руками, мол, делай что хочешь, потом уходит будить своих. Начинается обычный утренний гам – иномирцы вылезают из домиков, кто стоит и озирается, кто сразу идёт к костру греться. Один сильвер протирает глаза и начинает рассказывать что-то соседу – звонко, быстро, активно жестикулируя. Краг рявкает на него – мол, рано ещё орать. Сильвер замолкает, обиженно отворачивается.
Скиталец приносит большой свёрток. Пятнадцать ряс, длинные, до пят, с глубокими капюшонами, серые и чёрные, все разного размера и состояния. Одна с дырой на локте, сквозь которую явно будет видно серебристую кожу. Другая – с тёмными пятнами, похожими на плесень. Третья пахнет так, что постирать бы, да времени нет.
Следом из-за домика выходят отобранные добровольцы. Семь сильверов – молодые и постарше, шестеро крагов, среди них тот, что вчера ломал дерево, и двое скитальцев в длинных тёмных балахонах. Крэгг, тот самый краг, который ломал дерево и помогал освободить Ирину, выступает вперёд, кивает мне – мол, я за старшего.
– Надевайте, – командую, разворачивая первую рясу. – Это ваша новая форма. Привыкайте.
Они подходят по очереди. Я помогаю каждому:
– Руки в рукава. Капюшон на голову. Застегни пуговицы, нечего сверкать серебром на солнце.
Первый сильвер – молодой, с бледной кожей и большими глазами – натягивает рясу, капюшон сползает ему на глаза. Он поправляет его раз, другой, третий, потом плюёт и оставляет так. Смотрит на меня оттуда, из-под ткани.
– Меня видно? – спрашивает неуверенно.
– Дурака из себя не строй, – отвечаю. – Поправь нормально. Ты боец, а не пугало огородное.
Второй сильвер – постарше, с более тёмной кожей – справляется лучше. Застегивается на все пуговицы, прячет руки, капюшон натягивает глубоко.
Краги, как я и ожидал, начинают ворчать. Их широкие плечи едва пролезают в рукава, ткань трещит по швам.
– Неудобно, – хрипит один из них, широкоплечий, с базальтовой крошкой на щеках. – Мне этот мешок мал. Я в нём дышать не могу.
– Дыши втянув живот, – советую.
– Я не умею, – обиженно отвечает он. – У меня нет живота, одни камни.
Крэгг застревает в собственном капюшоне. Мечется, мотает башкой, ткань трещит всё сильнее.