Призрачная вечность мальчика
DOM
Бывало ли у вас ощущение, словно вы потерялись во времени… или время, время потерялось в вас? Это же ощущение неизменно сопровождает и юного героя с симптомами амнезии.Вскоре умирает его единственный родной человек, и нечто стремится разрушить его иллюзию существования, целенаправленно повергая в неопределённость…Книга хорошо подойдёт тем, кто любит поразмышлять в уединении; отвлечься от суматохи будней.Повествование будет вестись от лица главного героя – двенадцатилетнего Йозефа…
Призрачная вечность мальчика
DOM
Призрачная Вечность Мальчика
© DOM, 2018
ISBN 978-5-4490-4076-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Опасность затаилась в сильном воображении вольного духа…
Опасность затаилась в сильном воображении вольного духа…
«Он парил над Землёй, между омывающим и подталкивающим его ветром, который не знал границ своей Щедрости, одарив и его – как сына своего – своей прохладной Проникновенностью. Он имел немыслимую Свободу, никем не веданную, которая простиралась своей Необъятностью. В таком подвешенном состоянии он пребывал, казалось бы, неопределённое количество – если исчислимо – времени. Прострационно-бесформенное отождествление своего тела. Он был сплошной весточкой удивительного опыта своей прошлой жизни, из которой в памяти остался довольно продолжительный, но неожиданный „конец“ – с которого все началось…»
Глава 1: Погасшая звезда
Все овеяно головокружительными мечтаниями летнего утра, зовущими, – «Мальчик, очнись!» Вот оно яркое солнце; нежнейшее лучистое небо; поющая зелень деревьев!
Мне 12 лет и моя жизнь ограничена скрытым домиком, окружённым полесьем. Пробраться к дому стоит немалых усилий: нужно пройти не один ряд деревьев, то дело цепляющихся ветвями. А также у меня нередки случаи потери памяти, даже относительно собственного имени; любое имя я могу принять за своё, – но зачастую меня называют просто – мальчик. Наше с бабушкой существование, нельзя описать точнее, чем скромное; её пенсия едва тянет на «жизнь» одного. В самом доме мне страшно тоскливо и грустно одному, – он большой и пустующий; любой шаг сопровождается скрипом старых, рыхлых половиц, провисающих под тяжестью всего, что тяжелее мыши. А когда, прокаляемая солнечными лучами, пыль в квартире, даёт стойкий эффект запаха старого высушенного дерева, я до заката не имею другого занятия, кроме чихания.
В школу теперь я совершенно перестал ходить, из-за недоверчивого отношения к одноклассникам и частого недостатка средств. От вынужденного одиночества я сделался хладнодушным, что в особенности нашло своё жестокое проявление на беззащитных птицах. Так часто, – что и не вспомнить, – я, чтобы ощутить своё превосходство, ловил и медленно их замучивал, – от воробьёв до голубей, так и льнувшим к моим, «кормящим» их, рукам. Мне всегда не нравилась их вольность летать, куда вздумается, отрываясь от земного притяжения. Я мог днями просиживать у панорамного окна зала, подстерегая их появления. А ведь я так хотел находиться среди них…
Помню, осень была, тихая только с виду. Я возвращался домой по своему родному тёмному переулку, холодно обезнадёженному приближавшейся зимой, – который выводил на тропку к полесью. Свет в домах лишь изредка проглядывался вдалеке рядов. Чувствовалось безмятежное спокойствие, которое послужило подоплёкой внутреннему предчувствию. Как только я открыл входную дверь дома, меня охватило холодное веяние сквозняка. Тусклый свет лился по ступенькам со второго этажа. Воздух мне показался спёртым и сухим; тогда я, затаив дыхание, прочувствовал своё сердце, объятое страхом, ускоренно заколотившееся. В одночасье с этим, у меня вновь объявилось предчувствие, сопровождавшее меня дорогой домой. Мне показалось странным, что бабушка впервые не вышла меня встретить, притом что всегда была осведомлена о времени моего прихода (которое мы заранее оговариваем). Когда я поднялся наверх… я увидел открытую в её комнату, дверь… и бабушку, слегка покачивающуюся на подвешенной к потолку, верёвке. Я закричал, в надежде, что вдруг она меня услышит… ещё хоть раз. Но она молчала… Слово, нашедшее отклик в моем сердце в тот момент – «навсегда»; я без запинок выбежал на веранду.
В наступающем безмолвии ночи, я опустошал в себе веру. Так окончилось моё детство. Не осталось последней ласковой руки, любившей и верившей в меня. Остановившись на крыльце дома и осознав всю утрату и злополучность своего существа, я бесцельно побрёл среди одиноких фонарей с тускло-жёлтым свечением. По дороге я искусал до крови свои потрескавшиеся губы, которые теперь подёргивались на холоде. В меня вдруг вселилось равнодушие. Первый неуверенный снег слетал с мутно-розового ночного неба; но для меня все потеряло смысл… К чему идёт этот первый снег? для меня олицетворяющий начало чего-то? Теперь ещё на небосводе блеснула красным светом падающая звезда. Это сразу я воспринял знаком: «Звезда упала как „ушла“ бабушка и я остался один».
Мои ноги и именно они (я не особо отслеживал своё направление), подвели меня к одноэтажному домику, – который показался довольно знакомым, точно из памяти прошлой жизни, – где гостеприимно горел свет. В огороде стояла женщина (хоть и стоял поздний вечер), глядевшая прямо на меня, а я на неё, – сложилось впечатление, что именно меня она и дожидалась; затем она мне помахала (я в тот момент мало размышлял о том, что это достаточно странно), – она была единственным человеком, встретившимся мне на пути и поэтому я, поддавшись такому стечению случая, решился к ней подойти. Я подступался крайне нелепо и нерешительно, все время сверяясь с её лицом, в котором все ещё читалось одобрение. Когда же она разузнала причину моего позднего визита, то безоговорочно оставила у себя. После такого известия, горько-очертившего дом, тётушка Коралина не отставала от меня ни шагом позже; даже когда я намерился отойти в туалет, без надзора я оставлен не был, как будто она боялась, чтобы я чего-то не нашёл или не стащил…
С ласковым пониманием моей утраты, она подхватывала меня за руку и постоянно напоминала и показывала, чем да как пользоваться, – а мне всегда было приятно это отношение «простодушной радушности доброты». Когда я вышел из ванной, она уже поджидала меня у двери, блеща в тени тусклого света из зала, широко открытыми, тёмно-зелёными глазами. Затем она предложила мне пройти в мою комнату, по-мальчишески захламлённую и занавешенную тёмными синими шторами, с повторяющимися узорами белых ракет.
И вновь такой знакомый запах затхлости и пыли. В комнате, у окна, располагался стол; он хранил на себе кучу марок и старых вскрытых писем. Пыль безотказно ложилась на все верно служившие предметы мебели – слоем мягкой, пыльной руки упокоения. Время здесь будто бы остановилось. Я привыкал к шумно вибрирующему в тишине, голосу своей мысли, не тревожащему установленное здесь время. Пыль до того прониклась в мои лёгкие, что заполнила меня «духом времени запустения».
Не намеренно, это ощущение занесло меня дальше и попутной мыслью мне навеялся образ бабушки, отдавшийся тихим звоном колоколов в сердце, – которые, казалось, отбились в конечный раз, – да таким резким и пронзительным шоком, что на мгновение вся комната залилась тьмой. Не устояв на ногах, я будто бы одно мгновение падал в эту «пропасть», где звало и кричало из глубин – стадо топочущих копыт… По времени, я пришёл в себя; сердце поутихло испугом; я попятился к дверям и вышмыгнул, обожжено захлопнув её за собой; тенью пронёсся мимо зала – на кухню. Запах подгоревшего пирога вернул меня в чувства. И вот я стал в двери, слегка нелепо уставившись на тётю, которая резким испугом отреагировала на внезапность моего появления. Но мой испуг был намного сильнее её.. Я плавно сполз на стул, скользнув спиной по стенке. Как ни странно, но она взглянула на меня со слезами на глазах. Отчего бы? Но в любом случае на какое-то время я позабыл о своём страхе. Затем она прикрыла рот дрожащей рукой. Выждав с минуту, я попробовал объясниться, но членораздельно заговорить у меня так и не получилось, – слова все выплывали из моей власти сумбурной заглушаемой струёй, мне что-то мешало, какие-то посторонние предложения в голове!.. Тётушка в это время уселась со мной рядом, ласково притянув и окутав мою озадаченную голову рукой; а затем приобняв за плечи.
– Бог мой, Йозеф, как же ты меня напугал, мой мальчик!.. – негромко и с волнением в голосе, сказала она. – Тебя что-то испугало? Могу тебе постелить в зале, если хочешь.
И я подумал: таким именем меня ещё никто никогда не называл (но мне понравилось; стало уютно в самом себе). Однако сейчас в моей голове кружились письма, лежавшие в комнате на столе и поэтому сконцентрироваться, и дать тётушке ответ у меня так и не вышло.
– Да не-ет… Все в полном порядке, и комната… Но-о все так, словно там кто-то жил… Ваш сын?
Она резко вздрогнула на последнем слове, медленно и горестно склонив голову при тихом вздохе.
– Да, но два года назад… – сказала она с запинкой и заметным напряжением.
Она помнила. Но с её напряжением у меня никак в голове не укладывалось, что мальчика уже нет; можно сказать, загадка все ещё оставалась.
– А сколько ему было тогда лет, если могу спросить, – решился уточнить я.
– Ну, конечно же… Он был твоего возраста. Вы с ним очень похожи… – отвечала она, покраснев от удержания сантиментов.
Я задумался; в результате мне на ум пришла картинка, как птенец выпадает из гнёзда; это воображаемое действие в голове постоянно набирало обороты, возобновляясь с места падения. Я все старался совладать с мыслями. После этого, на мой несчастный ум наложился человеческий образ матери птенца – тётушки Коралины, не успевшей опомниться от случившегося несчастья.
Я даже сам не заметил как, склонив голову, «завис» в раздумьях на минуту; когда мысли удалось побороть, я уже тогда ощутил на себе тётину доброжелательную и давно смирившуюся улыбку, и следом поднял глаза.
– Пей, пей, дорогой, – заботливо напомнила она о чае, – вода уже, стало быть, нагрелась, можешь потом пойти обмыться.
Так между нами устанавливалась какая-то связь. Было неясное ощущение, будто бы она увидела во мне надежду. Пока я возобновлял в себе силы от поющих брызгов воды из ковшика, – и это время было одним из самых лучших за весь день! – тётушка довольно быстро умудрилась привести в уют мою пыльную комнату. Спал я с открытой настежь дверью, включённым ночником и окном на «проветривании». Ветви яблони бились о моё окно; я лежал рядом с ним и это звучание создало для меня невидимую изоляцию от страха осознания реальности. Меня убаюкала эта симфония ветвей и ветра, теперь мягко поглаживающих окно. Уснул я быстро и спал крепко.
Глава 2: В Школу?
Похороны должны были пройти уже через несколько дней, но тётушка Коралина сказала, чтобы я не беспокоился и что она сама сходит на них, – она мне пояснила, что является близкой родственницей моей мамы по бабушкиной линии, и, соответственно, бабушки. Недолго раздумывая, она мне радостно сообщила, что денег в семье достаточно, чтобы я опять пошёл в школу. Причём мне показалось, выразить своё нежелание – оголив свою больную сторону этого предложения – значило бы поставить под вопрос её стабильное ко мне, добродушное расположение. Таким образом, я просидел в комнате со скрипучим нежеланием обдумывать эту дилемму. На душе, тихим маршем – затем все громче и отчётливее – маршировала осень, несущая прошлое одиночество школьных лет. Завтра я должен буду отправиться на учёбу… и всё потому, что я просто боюсь нарушить установленные отношения с тётей. Мне всегда было боязно смотреть, как кто-то меняется во взгляде, когда я высказываю свою точку зрения. Поэтому я покорно ожидал судного грома школьных колоколов.
В результате я досидел в комнате с выключенным светом до темноты. Во мне прогрессировало отчаянное желание высказаться, ведь проблема, – и я это понимал, – действительно была; но я не знал достаточно хорошо тётушкиного характера, чтобы хотя бы просто начать с ней – как я сам решил – серьёзный разговор. Прежде же я долго мучил себя воображаемыми последствиями; неожиданными поворотами разговора.
Я вновь ощутил себя изолированным от общества, в скорлупе своих страхов и проблем, – одним словом – одиночкой. Какое кому дело до меня, когда все твердят о банальной обеспеченности в будущем, хотя на самом деле каждый занят только собой и своими проблемами. Кому охота возиться с неизвестным мальчиком?.. Отчаявшись и определивши своё одинокое существование в защитную обособленность, я, в победоносной решительности, надумал нагрянуть в кухню. Вышел из комнаты в воодушевлённом устремлении; сердце отчаянно рвалось из моей груди; весь вспотел; но мой голос, можно было подумать, смог бы лишь угодливо мурлыкать от перенапряжения и волнения, объявившегося в шаге от кухни.
– Тётя, – начал было я, налетев и окружив её «юлой», – присядьте, мне нужно с вами обсудить, – продолжал я уже преломившимся голосом, предвидящим тяжёлую тему.
И вдруг мне абсолютно перехотелось что-либо обсуждать; я уже не рад был своему рвению…
– О, дорогуша, если тебе что-то необходимо для занятий, я подумала, можешь порыться в ящиках стола!.. – предложила она мне любезно и учтиво, при этом, всё же, взглянув на меня с болью в глазах.
И только она захотела, было, развернуться обратно к плите, как я мягко придержал её за руку.
– Но, тётя Коралина, я не могу в школу пойти!.. – еле вымолвил я, уже не надеясь её адекватной реакции.
– Так, так, так, дорогой мой… Может, стоит поговорить? – ответила она явно обеспокоенно, кладя сверху на мою руку свою и подхватив её длинными мягкими пальцами у ладони.
Моё сердце зашлось выбивать безобразный ритм по рёбрам; я боялся поднять на тётю глаза, чтобы не взглянуть в «её», которые, согласно моему пониманию, должны были измениться до неузнаваемости.
– Ну-у-у не-е-ет… Просто мне бабушка сама говорила, что школа… – пролепетал я, но не успев досказать, тётя переиначила и продолжила «мою» мысль:
– Конечно же, будет служить развитию твоей личности, Йозеф, – убеждённо кивая, докончила она. – К тому же школа эта особенная, тебе там будет хорошо… Ты ведь раньше, насколько я знаю по рассказам твоей бабули, тоже туда ходил? Я бы сейчас, будь на твоём месте, беззаботно вернулась бы в свои школьные годы, а так – это детский лепет. Ты пока ещё не знал трудностей, сынок!.. – убеждённо сказала она и вновь поникла.
«Но я знал! – перебил её я, но, изначально, в своих мыслях, так неаккуратно вырвавшихся наружу бурчанием под нос (но, по-честному, для меня всегда трудностью являлось взаимодействие и общение с людьми)».
– Что ты сказал? Знал? – недоуменно опомнилась она.
– Знал! – повторил я увереннее и раздражённее.
Я, мальчик, посмел перечить её взрослой невидящей мудрости, и в тот же момент моё сердце съёжилось. Теперь, словесный барьер между нами – по моему ощущению – был снят абсолютно и окончательно, что настораживало мыслью о полной беззащитности перед ней.