Подснежник в кухне

Глава 9

Машина затормозила так резко, что я всем телом качнулся вперед, упершись ладонями в переднее сиденье. Двигатель еще вздрагивал, когда София уже выскользнула наружу, и воздух ворвался в салон — холодный, больничный, с привкусом хлорки и сухой осенней листвы.

Ее пальцы нашли мою ладонь раньше, чем я успел выпрямиться. Тонкие, дрожащие, ледяные.

— Где мама? — спросила она шепотом, и я почувствовал, как ее ногти впиваются мне в кожу.

Я не ответил. Повел ее за собой, и мы вошли в пустой коридор, где эхо наших шагов умирало где-то в конце, не долетев до потолка. Хлорка здесь была гуще, въедалась в ноздри, оседала на языке. Белые стены, белый пол, белый свет — все такое стерильное, что хотелось вырвать.

Лиза шла сзади, молчала, но я слышал ее дыхание — частое, сбитое, как у человека, который бежал слишком долго и не может остановиться.

Я остановился посередине коридора. Прислушался.

Шаги. Сзади. Тяжелые, неторопливые, резиновые подошвы по кафелю.

Я повернулся и пошел навстречу. Врач был высокий, лет пятидесяти, с лицом, которое не выражало ничего, кроме усталости. Он нес историю болезни, прижимая ее к груди, как щит.

— Здравствуйте, — сказал я тихо. — К вам вчера привезли мужчину, сорок лет, с сердцем. Инсульт. Его зовут Виталий. Где я могу его найти?

Врач остановился. Посмотрел на меня — и его глаза на секунду задержались на моих, словно он решал, сколько правды я могу вынести.

— Он в реанимации, — сказал он сухо, коротко, как отрезал.

Я услышал, как София вздохнула сзади — рвано, испуганно. Ее пальцы сжали мой рукав.

— Спасибо, — кивнул я.

Достал телефон. Разблокировал большим пальцем — экран вспыхнул, и я набрал маму. Гудки были длинными, тягучими, каждый — как игла под кожу. Она взяла трубку на четвертый, и голос у нее был такой, будто она уже не плакала, а просто сидела в пустоте.

— Где реанимация? — спросил я.

— Второй этаж, — ответила она хрипло. — В самом конце.

Я кивнул, хотя она не могла меня видеть, сунул телефон в карман и повел Софию к лестнице. Лиза пошла за нами, и я слышал, как ее каблуки стучат по кафелю, отмеряя шаги.

Лестница была белая. Ступени, стены, перила — все белое, как в морге, и запах здесь был другой, глубже, с металлическим оттенком. Он вызывал тошноту, подкатывал к горлу, и я сглотнул, чтобы не вырвать.

Я думал об отце. О том, как он вчера сидел на кухне, пил чай, и рука у него дрожала, когда он подносил кружку к губам. Я думал, что это просто усталость. Что ему нужно поспать. Что все пройдет.

София вздрагивала от каждого звука, и я чувствовал, как она прижимается ко мне, ища защиты, которую я не мог ей дать, потому что сам не знал, что будет дальше.

Мы дошли. Дверь в реанимацию была закрыта — тяжелая, металлическая, с маленьким окошком, за которым ничего не было видно, только белый свет и тени.

Я отпустил руку Софии. Оставил ее с Лизой и подошел к маме.

Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и лицо ее было закрыто ладонями. Плечи не вздрагивали — она уже выплакала все, что могла, и теперь просто сидела, уткнувшись в свои руки.

— Что говорят врачи? — спросил я, садясь рядом.

Она подняла голову. Глаза у нее были красные, опухшие, и смотрела она сквозь меня, не видя, в какую-то точку на стене.

— В критическом состоянии, — сказала она хрипло. — Хрипло, как будто ей было больно говорить. — Отек мозга.

Я взял ее руку. Пальцы у нее были сухие, горячие, и она слабо сжала мою ладонь, как ребенок, которому страшно.

Я медленно поднес ее руку к губам и поцеловал в ладонь. Она пахла мылом и слезами.

— Я сейчас, — сказал я тихо.

Встал. Подошел к двери. Открыл ее и вошел, закрыв за собой на замок, потому что не хотел, чтобы мама видела то, что будет дальше.

Врачи подняли головы, когда я вошел. Их было трое — двое мужчин и женщина, все в синих хирургических костюмах, и на мгновение они замерли, глядя на меня, как на помеху, которую нужно устранить.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я сын Виталия.

Они переглянулись. Старший, седой, с усталыми глазами, шагнул ко мне, и я увидел, как его руки в перчатках сжаты в кулаки.

— У него отек мозга, — сказал он сухо, глядя мне прямо в глаза. — Пятьсот тысяч долларов прямо сейчас. Иначе он не переживет ночь.

Я посмотрел на отца. Он лежал на койке, опутанный проводами, и лицо у него было серое, как у мертвого, и я услышал, как где-то в груди у меня что-то оборвалось, провалилось в пустоту.

— Эх, папа, — сказал я тихо, и голос у меня сорвался, потому что в горле застрял ком. — Что ж ты так нас подводишь?

Я покачал головой. Врач смотрел на меня, и я видел, что он уже вынес приговор, что он не верит, что я смогу найти эти деньги, что он уже смирился с тем, что отец умрет.

— Я достану деньги, — сказал я. — Через неделю. Принесу все до копейки. Сможете провести операцию?

Врач устало покачал головой.

— Через неделю он уже не будет жить, — сказал он сухо, поправляя очки. — У нас нет времени.

— Дайте мне пять минут. — Я посмотрел на него, и в голосе у меня появилась жесткость, которой я не чувствовал, но которую нужно было показать. — У вас есть телефон? Мне нужно позвонить.

Врач молча бросил на стол старый аппарат, и пластик глухо стукнул о пластик.

— Пять минут, — повторил он, и я понял, что больше он не даст.

Я взял трубку. Набрал номер. Гудки были длинными, и я считал их, и каждый удар отдавался в виске.

Трубку взяли на третьем гудке.

— Привет, братец, — сказал голос на том конце, и в нем была желтая улыбка, которую я помнил слишком хорошо.

Я сделал глубокий вдох. Выдохнул.

— Привет, брат. Мне нужны деньги. Пятьсот тысяч долларов. Сейчас. Можешь одолжить? Я взамен буду работать на тебя.

В трубке засмеялись. Долго, раскатисто, и я услышал, как чиркнула зажигалка, и понял, что он сидит, курит, и думает, что я слабак, который приполз просить.

— Я перезвоню тебе вечером, — сказал он, и в голосе появилась деловая сухость. — По поводу встречи.

Я кивнул. Повесил трубку.

И почти сразу телефон у меня в кармане завибрировал — сообщение.

Я открыл его. Деньги пришли.

— Деньги пришли, — сказал я врачу, и он посмотрел на меня с удивлением, которое не смог скрыть.

— Хорошо, — кивнул он, забирая трубку. — Мы сделаем все возможное.

Я подошел к отцу. Наклонился. Поцеловал его в лоб — лоб был горячий, сухой, и кожа пахла больницей и старостью, и я почувствовал, как у меня сжалось горло, но я не позволил себе заплакать.

— Сделайте все, что сможете, — сказал я врачам, выходя.

В коридоре София робко потянула меня за рукав.

— Он выживет? — спросила она шепотом, пряча взгляд.

Я положил руку ей на голову. Погладил по волосам.

— Да, — сказал я. — Все будет хорошо.

Повернулся к маме.

— Мне нужно ненадолго уехать. Дела решать. Я приеду домой, хорошо?

Мама слабо кивнула, и в глазах у нее был страх, который она не могла скрыть.

— Будь осторожен, — сказала она хрипло.

София прижалась ко мне, и я почувствовал, как дрожат ее плечи. Пальцы у нее были ледяные, как будто она держала снег.

— Я подожду тебя дома, — сказала она.

Я поцеловал ее в лоб.

— Нет. Будь тут. С мамой и Лизой. — Я посмотрел на Лизу. — Присмотри за ней, хорошо?

Лиза кивнула, обнимая Софию за плечи, и я развернулся и пошел к выходу, и каждый шаг отдавался в груди, потому что я знал, что делаю.

Я вышел на крыльцо больницы, и холодный воздух ударил в лицо, и я почувствовал, как дрожит рука, когда я доставал телефон.

Звонок. Снова он.

— Привет, братишка, — сказал голос. — Открой файл на телефоне.

Я скинул звонок. Открыл приложение. Долгота, широта — старый заброшенный рыбный комбинат возле моря.

— Я готов, — сказал я, когда он снова засмеялся.

— Поверни голову вправо.

Я повернул. Увидел серую машину и двух людей рядом.

Я кивнул. Сбросил звонок. Пошел к машине быстрым шагом, и внутри у меня было пусто, как будто меня вынули и оставили только оболочку.

Подошел. Не задал ни одного вопроса. Не сказал ни слова. Сел. За мной закрыли дверь.

Машина рванула с места, и я увидел, как за окном проносятся деревья, кусты, дома, и через три минуты мы уже летели триста километров по загородной дороге.

Я закрыл глаза.

В голове пробежали мысли: моя доброта играет со мной злую шутку. Но пути назад нет. Свою жизнь мы не выбираем. Ее выбирают за нас.

Я знал, что с этими парнями я в безопасности.

Машина затормозила у заброшенного здания. Пассажир открыл дверь.

— Выходи, — сказал он сухо.

Я вышел. Меня провели в турник, где сидел мой старый друг. Брат. Здесь не было имени — только прозвище, выбитое у нас в груди на века, еще со школы.

— Привет, брат, — сказал я, и в голосе у меня была улыбка, которую я не чувствовал.

Он усмехнулся в полумраке. Пододвинул ко мне жестяную кружку с водкой. Я взял ее, и металл обжег пальцы холодом.

Внезапно в глубине зала вспыхнули десятки красных ламп, и по комнате прокатился оглушительный гул сигнализации. Он достал пульт из кармана черного пальто, нажал кнопку, и все стихло.

— Система барахлит, — сказал он хрипло. — С базами.

Я усмехнулся.

— А ты не меняешься.

— Ну так что, — сказал он, наливая себе водку. — Я готов на тебя работать. Только ствол мне дай, а то в этом шлишке палевно.

Он усмехнулся и кинул на стол пистолет. Тяжелый, черный, с потертой рукояткой.

— Забирай.

Я взял пистолет. Взвесил в руке. Он был тяжелым, как будто в нем сидела вся моя прошлая жизнь.

В друг дверь с грохотом распахнулась, и в зале появились вооруженные люди. Несколько человек в серых балаклавах.

Я медленно улыбнулся.

— Ну привет, детишки. Папа снова в деле. Давно не виделись.

Они громко засмеялись, и я услышал, как кто-то из них выругался, а потом они сняли балаклавы, и я увидел старые лица, которые помнил слишком хорошо.

— Бля, мы хотели тебя напугать, типа мы гопы, — сказал один, подходя ко мне. — А ты как обычно, все рушишь.

— Рады тебя видеть, родной, — сказал другой, и я обнял его, чувствуя, как пахнет от него табаком и потом.

— Простите, мужики, — сказал я, закуривая сигару, которую кто-то сунул мне в руку. — Дела на горизонте. Служил — вот я снова тут.

Я сделал глубокий вдох, задержал дым в легких, чтобы на секунду забыться, расслабиться, и медленно выпустил кольцо дыма.

— Слышали, что твой отец, — сказал старший из них. — Не успел вернуться, и уже принес тебе проблемы.

— Да, — ответил я, стряхивая пепел. — Отец очень сильно заболел. Пришлось опять обратиться к вам за помощью. Вы уж простите, брат.

— Нормально, — сказал он, хлопая меня по плечу.

В незапно из коридора раздался оглушительный выстрел, и пуля вонзилась в стену рядом со мной.

— Это кто такой смелый? — спросил я, поворачиваясь к двери.

— Это наши враги, — сказал брат, хмурясь, и поднялся с кресла. — Сиди.

Я сжал пистолет во влажной ладони. За дверью нарастал гул тяжелых шагов и звук ломающегося стекла.

Через окно влетели две девушки. Лет двадцать пять и двадцать семь, с автоматами в руках, и они приземлились легко, как кошки, и сразу вскинули стволы.

— Враги внутри, — сказала высокая, прижимая автомат к груди.

— Опять кто-то охотится за нашими головами, — сказал я, и в голосе у меня появилась злость. — Сука. Как же заебали меня эти подпольщики. Найду — буду мучить до последнего крика.

— Остынь, — сказал брат, поднимая пистолет.

Одна из девушек вскинула автомат на меня. Другая выбила остатки двери, и в коридоре мгновенно вспыхнули красные фонари снайперской пристрелки.

— Я так понял, мирно разойтись сегодня не получится? — спросил я, прячась за деревянный ящик.

— Мирно точно нет, — сказал брат, и я услышал, как он вскидывает ствол.

Девушки открыли огонь. Автоматы загрохотали, разрезая полумрак, и я услышал, как кто-то тяжело падает за дымкой.

Я прижался к ящику, чувствуя, как пули выбивают щепки из дерева рядом со мной. Опустил руку в пол — нащупал три гранаты. Выдернул чеку. Бросил в сторону девушек.

Яркий свет ослепил их. Следом на улице рванула еще одна граната, и через слепящую вспышку я бросил дымовую шашку.

Махнул парням рукой. Мы быстро покинули здание.

Машина мчалась быстрее, чем я ехал туда. Меня высадили в парке, и я скинул старую одежду, переоделся в спортивный костюм, который достал из сумки. Сложил старые вещи в мешок, залил бензином, чиркнул спичкой и бросил в сухой овраг. Пламя быстро пожирало все — от мешка до моих вещей.

Пистолет я утопил в реке. На самой глубине. Перед этим умылся — вода была холодной, обжигала кожу, и я смотрел на свое отражение, и оно было чужим, как будто я смотрел на другого человека.

Вышел из парка. Убедился, что слежки нет. Медленно направился к дому.

Я зашел в тамбур, и дверь тихо скрипнула, и я услышал, как в квартире кто-то вздохнул.

Мама сидела на кухне. София — рядом, сжимая в руках чашку с чаем, который уже остыл. Лиза стояла у окна, глядя в темноту.

Я остановился в дверях. Никто не сказал ни слова.

Я чувствовал запах дыма на своей одежде. Запах реки. Запах того, что я сделал.

— Я дома, — сказал я тихо, и голос у меня был чужой, как будто я не говорил, а просто выдыхал воздух.

Мама посмотрела на меня. Глаза у нее были красные, но она не плакала. Она просто смотрела, и я видел в ее глазах все, что она хотела сказать, но не могла.

Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как дерево врезается в позвоночник.

— Все будет хорошо, — сказал я, и в этот раз я говорил это не им, а себе.

Глава 10

Утро пришло, как приходит всегда, — буднично и без спроса.

Солнце пробивалось сквозь шторы длинными полосами, пыльными и тёплыми, ложилось на пол между моей кроватью и тумбочкой, на которой до сих пор стояла пустая кружка. Я лежал на спине, чувствуя, как София пристроилась у моего бока — маленькая, чужая, тёплая. Её волосы щекотали плечо. Она дышала тихо, но не как человек, который спит, а как человек, который делает вид, что спит, чтобы не спугнуть утро.

Я знал это дыхание. Такое бывает, когда слишком долго лежишь в темноте и боишься, что, если заговоришь, всё рассыпется.

За окном — тишина. Потом где-то далеко заскулила собака. Потом зашуршали листья. Обычное утро, каким оно бывает в доме, где женщины ещё не проснулись, а мужчина уже придумал, что сегодня он будет жить дальше.

Я лежал и слушал, как София сопит мне в ключицу.

Вчерашний вечер ещё сидел где-то внутри — тяжёлый ком, застрявший между рёбер. Я накрутил себя до звона в ушах, когда она вошла. Я не спал почти всю ночь, лежал и смотрел в потолок, а она всё шептала что-то в подушку, и я делал вид, что уже далеко, что ушёл в сон, что меня здесь нет. Легче было сделать вид. Иногда проще утонуть, чем объяснить, почему ты всё ещё на поверхности.

— Я не могу заснуть, — сказала она тогда, садясь на край кровати.

Я помню, как скрипнула пружина. Помню её пальцы — ледяные, робкие, — которые нашли мою руку под одеялом. Помню, как она стиснула мою ладонь так, будто я мог раствориться.

— Только не уходи больше, — шепнула она. И я не ответил. Просто лежал и смотрел, как её силуэт сгибается, как она утыкается лицом в мою грудь, как её плечи идут волнами.

Потом она заснула. А я нет.

Теперь солнце резало глаза, а за дверью на первом этаже — я слышал это каждой клеткой — что-то было не так.

Не то чтобы я услышал звук. Скорее, тишина стала другой. Той особой тишиной, когда в доме, где есть женщины, вдруг перестаёт скрипеть половица, перестаёт дышать холодильник, перестаёт капать кран — и всё это одновременно, будто весь дом затаился.

И тогда раздался звонок.

Громкий. Противный. Утренний.

София дёрнулась во сне, что-то пробормотала, перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку. Я лежал, не двигаясь, смотрел в потолок и слушал, как заливается звонок во второй раз. И в третий.

Она не проснулась. Только рука её соскользнула с моей груди, упала на простыню, растопырилась.

Я встал.

Встал медленно, стараясь не скрипнуть. Босиком прошёл по холодному полу, накинул джинсы, натянул футболку. Посмотрел в зеркало на стене — из него на меня смотрел человек, которого я едва узнавал. Веки опухли. Глаза белые, как стекло.

Я шагнул к двери и на секунду замер.

Можно было не открывать. Можно было сделать вид, что дома никого нет. Но я слышал, как наверху скрипнула мамина кровать.

— Я открою, — сказал я громко, чтобы она услышала. Голос сорвался, я выдохнул.

Я вышел из комнаты, осторожно прикрыл за собой дверь, спустился по лестнице, перешагивая через ступеньку, и остановился перед входной дверью.

Через матовое стекло я увидел силуэт. Мужской. Высокий. В форме.

Я открыл.

На пороге стоял полицейский. Наши взгляды встретились — его был ровный, как полка; мой — колючий, как стружка. Он прошёл внутрь, не спросив разрешения. Просто перешагнул порог и встал в прихожей, как будто имел на это право.

— Доброе утро, — сказал он. Ни улыбки, ни взгляда вокруг. Только папка в руках.

Я спросил, чем могу помочь. Голос у меня сел, я сам это слышал — будто я не спал неделю. Он не спешил отвечать. Достал из папки фотографию, протянул её мне.