Забытые

Глава 1. Лив

Святейшество болен. Лив было достаточно услышать лишь случайно пущенный слух, сказанный шепотом, чтобы бросить поколотые бревна и помчаться со всех ног в лазарет. Придерживая в руках клочки мешковатой котты, она несется через весь клуатр, едва не сбивая с ног престарелых монахов, нерасторопно прогуливающихся вдоль галереи, затем нарушает покой скриптория, за что, разумеется, ловит недовольные взгляды. Святейшество болен, это важнее бережливого хранения тишины мастерской— так оправдывала себе бедняжка, почти сходящая с ума от волнения. Дрожащими пальцами она убирает рыжие локоны за уши, остановившись напротив дубовых дверей в лазарет. Заходить не торопится, боится, что за ними ее ждет не больной, а уже мертвый дядюшка. Вдруг я не успела? Вдруг его душа уже на солнце? Тем не менее, она решительно, пускай и со слезами на золотых глазах, толкает двери — а внутри, как оказалось, не больных, не мертвых. Никого нет. Лазарет пуст, и только послушницы намывают полы, не обращая внимания на взлохмаченную Лив, застывшую на пороге.

Неужели похоронили? Ахает она и почти падает без чувств от этой мысли. К ее же счастью, она находит Святейшество не в могиле и не на пепелище похоронного костра, а в мужской келье. Все монахи на утренней службе, койки пустуют, и только один седовласый пухляк сидит в самом конце комнаты.

— Лив? Это мужская келья! — сразу возражает Святейшество, но Лив пропускает его упрек мимо ушей. Уже в следующую минуту она висит на его розоватой и мягкой шеей, плача не то от волнения, не то от радости.

— Я думала, вы умерли! — пищит та, и Святейшество пытается аккуратно отцепить ее от себя, словно младенца, не желающего расставаться с маменькой.

— Что за глупости, я живее всех живых! Ну, выпил прокисшего молока чуток, но это не смертельно, — она отстраняется, выпячивает вперед светящиеся ладони. Намек понятный — предлагает быстренько избавить от последствий кислого напитка. Святейшество лишь качает головой, улыбаясь мягкими губами, и убирает ее руки подальше от своего торчащего живота, — не стоит. Ты знаешь, что я не стану пользоваться твоим даром.

— Почему же? — он и раньше, болея куда серьезнее, отказывался от ее помощи, но Лив никогда не могла понять, отчего дядюшка так осторожен с ее Пламенным исцелением, — Его ведь меньше не будет. И я не перетружусь.

— Просто… не надо, — хрипит старец, — я чувствую, что это… сложнее, чем кажется. Твой дар — он лишь твой и ничей больше. Так желает само Солнце.

Теперь Лив тоже улыбается. Смиренно и понимающе, а еще немного удивленно. Не каждый в Эфирите мог сказать такое о Пламенном даре. Не каждый в королевстве так чуток с рыбами, чей удел с рождения — исцелять вельмож. Поэтому Лив и живет в монастыре Света, поэтому этот монастырь единственное место, где ей и ей подобным безопасно. Благодаря доброте дядюшки она может не бояться ни королей, ни белых охотников, ни рабства, древнего и дремучего, как сам свет.

Святейшество трепет ее рыжие волосы, и она хихикает. А потом баловство кончается, когда он вспоминает, что она все еще гостит в мужской келье, куда женщинам вход закрыт.

— Давай, беги отсюда, Совушка! — говорит он, и она послушно поднимается на ноги, — и больше так не делай! — грозится пальчиком тот, и она клянется ему так низко, что видит слой пыли на каменной кладке пола.

Дядюшка Барк называет девчонку Совушкой, наверное, с того самого дня, как приютил ее в монастыре. Что десять лет назад, что сейчас, Лив имеет поразительную схожесть с совой: у нее такие же большие и круглые глаза, маленький рот, надутые щеки и мелкий нос с опущенным кончиком, напоминающий совиный клюв. Радует, что нравом она уж точно не сова: встает с первыми лучами рассвета и весь день без устали трудится. Даже сейчас, пережив смесь самых страшных чувств, она молча возвращается во дворик, где бросила бревна, собирает их и идет топить очаги. Шел второй летний месяц, но на дальнем севере, где стоит монастырь Света, без огня и костра протянуть сложно даже в самые ясные дни.

Когда с разведением очагов было покончено, Лив спешит в женскую келью — надо сменить испачкавшийся фартук и, желательно, котту, прежде чем идти на обеденное песнопение. Капеллы уже наполняются послушницами, и Лив очень боялась, что не успеет к началу. Впрочем, ее близкая подруга по имени Гретта, которую она встречает в келье, явно таким страхом не страдает. Вместо того, чтобы со всех ног мчаться в капеллу, Гретта валяется на койке в ночной сорочке, в которой, разумеется, далеко от спальной комнаты не выйти.

— Гретта! Почему ты здесь? Полдень уже! — да, в отличии от Лив, Гретта не была трудолюбивой. Это не последнее, и, что важно, не самое главное их отличие. Из общего у них был только дар — Гретта тоже была Пламенной, бежавшей в монастырь от Избирателей, но на этом схожести заканчиваются. Характеры у них разные, как небо и земля.

— Я не пойду, — лепечет Гретта, покачивая тонкими ножками и перелистывая страничку поэмы о запретной любви прекрасного рыцаря к замужней леди. Лив бросает с себя грязный фартук и роется в сундуке, в надежде отыскать приличное платье для службы.

— Как это не пойдешь? Так нельзя! — в последнее время Гретта нарушает все больше правил, и кажется, испытывает все меньше стыда. Лив таким талантом не обладала — она обладала лишь чуткой совестью, чей глас никогда не смолкал, — ты и так совсем не помогаешь на кухне. И уборку не делаешь. Теперь еще песнопения пропускаешь. Еще немного и тебя отсюда выдворят!

— Ну и пускай, — зевнула Гретта, снова перелистывая страницу. Последние несколько строф поэмы кажутся ей невозможно скучными, — скоро мне вовсе не придется жить в этой тюрьме. Скоро я буду свободна, — Лив находит среди залежи одежек очередную мешковатую котту бурого цвета. Эта, хотя бы, не пахнет костром и не изобилует землистыми пятнами.

— Истинная свобода лишь в вере в Солнце, — повела плечами Лив, поправляя широкие рукава, — ты не будешь свободной, пока твоя вера слаба. Так говорила моя матушка.

— И где она теперь? — ехидно хмыкнула Гретта, смотря на подружку через плечо. Лив закатила глаза, — мы проверили твою идею, она не сработала. Давай теперь попробуем по-моему. Возможно, рабству вовсе осталось меньше года. Сильвуд всех нас спасет.

Сильвуд в глазах Гретты это и принц, и рыцарь, и сам Бог. Бастард Алана Рейси, милорда Норквиля, решился бросить вызов родному отцу и тем порядкам, которым он потакает. Что же, успехов пока негусто. Все, чего добился Сильвуд, — заслужил кличку «Отважный Изгой». Лив смотрит на подругу и недовольно качает головой. Жаль, она, в отличии от Гретты, далеко не из тех, кто нагло рушит чужие мечты. Поэтому глумится над ее верой в Сильвуда она не стала, как и уговаривать пойти в капеллу вместе. Лив, причесав непослушные патлы на скорую руку, оставляет девчонку в компании глупой поэмы и грез на счастливую жизнь, а сама удаляется из кельи почти бегом.

Лив и Гретта — полные противоположности, пускай они объединены одним нежным возрастом — восемнадцать лет — и даром Пламенных. Лив кроткая, мягкая и верующая до мозга костей. Таких чистейших душ, как у нее, казалось, не сыскать даже в раю, на солнце. Она была беззлобной и честной, рьяной слугой порядков от рождения. Тут уж не скажешь, что получается у нее лучше — служить или услуживать. Такой ее растила матушка с отцом, такой ее нашел дядюшка Барк, такой она оставалась до сих пор. Лив верила, что единственным путем к освобождению от рабства может быть лишь пылкая вера в Безликого. Если я буду прилежной, рассуждала Лив еще с раннего девства, то Пламенных обязательно когда-нибудь помилуют! Пощадят! Отпустят! Рассуждения безмерно наивные, но не стоит судить ее строго. Этому ее учила мать, когда они жили в маленькой глиняной халупе на окраине Ровеля. К сожалению, та женщина растила не дочь, а рабыню, и ничего не изменилось после того, как Лив покинула родное гнездышко. Покинула, разумеется, недобровольно: ей было восемь, когда в город вошли Избиратели, и пока белые охотники шныряли по отдалённым закоулкам, маленькой Лив удалось дать деру. Матушке повезло меньше — ее убили вместе с мужем, зато Пламенная, прячась в снегах севера, уходила все дальше от злосчастных городских стен. Она брела вслепую через белоснежные равнины днями и ночами, пока ее не нашел добрый старикашка, который привел малютку в монастырь Света, где, в итоге, растил ее, как родную. Его Святейшество обозначил всем монахам предельно ясно — эта Совушка теперь под опекой храма и никто не смеет доносить на нее Избирателям. Монастырь прятался в прореженном лесу недалеко от берегов Нефритовых рек, в дне езды от Норквиля, а в такие дебри, тем более благословенные солнцем, Избиратели не заходят. Совсем скоро к ней присоединиться и Гретта, что будет найдена добрым монахом годом позже.

Что же наша Гретта? Взять все известное про Лив и перевернуть вверх дном — вот и получится Гретта. Дерзкая, по-царски самоуверенная и излишне резкая особа. Словом бьет больнее, чем кнутом, подчиняется неохотно и рабыней себя отродясь не считает. К тому же лентяйка, каких еще поискать надо. У нее воистину буйный нрав и непонятно откуда взявшаяся любовь к изыскам, не положенная ее нижайшему происхождению. Пороков у Гретты, хоть отбавляй: и чревоугодит, и гневается, и горделива, как львица. Но самое страшное — похотлива. Она сказала Лив по секрету о том, что пробовала всякие непотребства с тем самым Сильвудом, давно заделавшимся ее поклонником. Лив была в таком ужасе, что всю ночь замаливала за нее грехи, а та лишь хохотала, узнав об этом. И, тем не менее, при всех ее недостатках она умела быть доброй. Об этом прекрасно догадывалась и Лив, и дядюшка Барк, и поэтому все ее искренне любили, и гнать из монастыря не желали, вопреки всем угрозам.

Внешне они тоже разные, как луна и солнце. Если Лив похожа на совенка, то Гретта вылитая кошка. Лив — невысокая, с пухлыми ножками и выпирающим животиком, с узкими и хрупкими плечами и маленькими, невзрачными грудями. У нее пушистые и длинные, аж до поясницы, волнистые волосы, и в отличии от хозяйки, ужасно непослушные. А Гретта совсем другая: высокая, с тонкими стройными ногами и выдающимся декольте, которое, разумеется, всегда надежно спрятано. У нее прямые гладкие волосы, переливающиеся огненным блеском, и узкие, хитрые глазки — как и говорилось в начале, настоящая кошка. Разумеется, с такой внешностью ей не составило труда соблазнить самого смелого Пламенного в королевстве — Сильвуда Рейси. Гретта не раз говорила о том, что он возьмет ее в жены, и вместе они будут править Норквилем в новом мире, где нет рабства и надоевшего ей до изнеможения монастыря.

Лив провела в капелле несколько часов, потом пришло время готовить ужин. Для знатных леди, прибывших в монастырь получить образование, следующие часы посвящались урокам, но Лив не была знатной, и никакие уроки ей не давали. Разве что уроки по тому, как копать огород и топить очаг. Ну, и по милости его Святейшества ее и Гретту научили читать и писать. Сидеть в одном классе с богачками она не могла — попадаться на глаза приезжим дамам было плохой идей. Монахи и монахини Света, может, и привыкли держать Пламенную в секрете, однако госпожи отмалчиваться об этом не станут. Лив давно научилась прятаться от их цепких взоров, да и эти прятки не настолько утомительные и тревожные, как прятки от Избирателей, запомнившиеся ей с восьмилетнего возраста.

Готовка и прочая возня на кухне отнимала много времени и сил, но Лив любила усталость после рабочего дня; больше ей нравилась лишь усталость от молитвенных служб в церкви или прямиком в пресвитерии. Так она чувствовала, что приближается ко дню, когда Безликий остановит рабство. Свою работу она выполняла на совесть, а ее усердию завидовали монашки, ревностно относящиеся ко вниманию Солнца; они считали, что одаренная перетягивает одеяло на себя, но даже если так, то его милости она вполне заслужила поболее каждой другой. Приготовив ужин, она отнесла несколько тяжелых котлов в столовую. После этого она идет на вечернюю молитву, там встречает дядюшку Барка и обменивается с ним парой теплых фраз, после чего, вся обессиленная и уставшая она направляется в гэстхолл — монастырскую гостиницу. У монастыря Света имелась внушительная гостиница для странников, держащих путь по торговым трактам из Стоунвилля до Норквиля. Никакая слуга Божья не откажет уставшему бродяге в крове, тепле и еде, поэтому там частенько кто-то да останавливался. Лив обещала работникам гэстхолла помочь со стиркой, поэтому до полуночи она будет занята грязным постельным бельем, и только после ей позволят отлучиться в келью, и она рухнет на свою твердую постель, отдавшись крепкому сну.

Да, так обычно и бывало, но в этот раз будничная рутина пошла наперекосяк. Лив, войдя в келью, обнаружила — все монахини спят, а одна кровать, помимо ее собственной, пустует. На письменном столе стоит масляная лампа, и в ее слабом свечении хорошо виднеются смятые простыни и недочитанная поэма. За окном темень, холодная летняя ночь — а от Гретты след простыл. Лив невольно утонула во всех самых плохих домыслах. Вдруг подружка сбежала? Как и хотела, избавилась от давящих оков монастыря? Или, быть может, за ней явились Избиратели, забравшие ее в куда более суровое служение? Усталость вымывается из тела паникующей бедняжки мгновенно, даже сонливость разом проходит. Теперь Лив горазда думать лишь о несносной Гретте, которая наверняка снова угодила в неприятности из-за своего дурного характера. Впрочем, что утренняя неразбериха с дядюшкой Барком, что ночная неурядица с Греттой — везде, как оказалось, Лив тревожилась напрасно. Гретта не сбежала, не была похищена охотниками или наказана Богом. Она, как и раньше, отправилась за границы монастыря, миновав местную пивоварню и мельницу, и вышла в лесок, чтобы встретить своего возлюбленного. Лив смогла ее найти только поэтому — потому что вовремя вспомнила, как Гретта приводила ее сюда однажды.

Лив держит в одной руке поржавевший фонарь, внутри которого догорала не самая свежая свеча, второй рукой придерживает шерстяную накидку. Ее разящие беспокойством глаза высматривают подружку среди толпы сосен, и, не проходит и века, как она замечает Гретту возле высокой ели. Девушка лоснится к колючему стволу, пока над ней возвышается мужской силуэт. Рядом с ними дымится воткнутый в землю факел, немного дальше, у неглубокого оврага, пасется брошенная хозяином лошадь. Гретта обольстительно хихикает, пока ее любимый одаренный изгой бесстыдно осыпает ее румяное лицо поцелуями. Их непозволительная близость вогнала Лив в краску.

— Гретта! — вопит девушка, и обе рыжие головы оборачиваются к ней. Даже оставленный у оврага конь направил морду в ее сторону, — Гретта, я вся с ума сошла, пока искала тебя!

— Ливви, что ты тут забыла? Ты должна видеть десятый сон к этому часу, — фыркнула Гретта, и ее поклонник надменно усмехнулся. Лив подобралась еще ближе, вытянула руку с фонарем вперед, чтобы огонь подсветил их наглые физиономии.

Гретта не так растрепана, как днем. Вместо ночной сорочки — ее любимое красное платьице с приталенным поясом и шнуровкой по бокам. Гретта терпеть не могла мешковатые одежды, которые носили крестьянки, поэтому научилась шить, чтобы сужать силуэт и создавать платья по фигуре. Она убрала волосы в тугие косы и заплела их баранками, такие прически носили знатные леди, а Гретта уж очень любила им уподобляться. Еще она надела на руку браслет, который сделала из позолоченной меди. В общем, своего избранника она встречала при параде.

Сильвуд одет в кольчугу. Он высок, строен, и выглядит как настоящий воин, а лучше сказать рыцарь, о которых так грезила Гретта. На его поясе ножны с мечом, а к седлу коня привязан колчан стрел и короткий лук. Лив настороженно глядит на одаренного, а потом снова смотрит на свою проблемную подружку.

— Идем, Гретта, — скорбным и несколько напуганным голосом говорит Лив, — Прошу, — добавляет она шепотом и опускает золотые глаза вниз.

— Я скоро вернусь, — ноет Гретта, не хватало только топнуть ножкой, — возвращайся в келью, я догоню тебя.

— Все хорошо, Лив, — улыбнулся Сильвуд, внезапно обращаясь к ней, — клянусь честью, что не украду твою красавицу.

— Честью? У вас она еще осталась? — охладевшим тоном вдруг молвит Лив, поднимая потяжелевший взгляд на парочку. Даже Гретта нахмурилась, не ожидав, что в певчем голоске подруги может так остро прорезаться укор. Сильвуд, однако, ничуть не обиделся, хотя Гретта побаивалась, что он будет расстроен из-за колючего замечания.

Лив старалась выказывать понимание Сильвуду. Этот парень, увы, был удостоен крайне суровой судьбы, и осуждать его за ярость или варварство было неразумно. Но что-то внутри порядочной Ливви не давало ей смотреть на Пламенного сквозь пальцы; она не могла простить ему беспорядки, которые он устроил в Норквиле, не могла простить и того, что он завлекает невинных в свою войну. Да, он борется против рабства, ради будущего таких, как Гретта и он сам, но Лив, увы, не была близка к такой жестокости. Все же она продолжала верить — истинная свобода достигается через милость Бога, а не кровопролитие. Сильвуд Рейси был спасением для Пламенных, так считала Гретта, но Лив не могла с ней согласиться.

Она уходит, позволяя парочке и дальше безнаказанно нежиться под кроной ели. Правда, Гретта уже растеряла всякое желание обниматься, поэтому она оставляет на щеке своего избранника легкий поцелуй, а затем, взяв платьице в кулачки, бежит за Ливви. Ее решение было приятным сюрпризом. Нечасто Гретта отказывалась от удовольствий в пользу здравомыслия. Они неторопливо возвращались в монастырь, поглядывая то на звездное небо, то на притаившиеся в тени могучие лопасти ветряных мельниц. А затем Гретта заговорила.

— Через две недели Сильвуд осадит замок милорда Алана, — она говорит почти шепотом, пока они пересекают пустой и темный клуатр. Лив поджимает губы.

— Много людей погибнет, — шепчет она едва слышно, и Гретта пожимает плечами.

— Зато у нас появился шанс. Настоящий шанс, а не фантазии и размытые надежды, — Гретта останавливает подругу и кладет руки на ее маленькие плечи. Смотрит сверху вниз, с высоты своего роста, ее кошачьи золотые глаза полны слезами, —Ливви, представь, через пару недель мы сможем выйти к солнцу. Без страха и тревог сможем встретить рассвет. Гулять по рыночным площадям и ярмаркам, увидим новые города. Ты сможешь наконец посетить хваленную столичную Солнечную церковь! Разве ты не рада этому, Ливви?

— Я… Я хочу спать, — тихо отвечает девушка и, аккуратно дернув плечами, освобождается от хватки Гретты. Обходит ее стороной и с опущенной вниз головой шагает до кельи. Фонарь в ее руках внезапно потух, и стало непроглядно темно.

Глава 2. Виктор

Перед тем как навестить Неказистый переулок Виктор хорошенько отмылся в бане и приоделся в постиранные белые одежды. Постриг отросшие волосы у цирюльника, там же налысо скосил выросшую на скулах щетину. Он долго разглядывал свое отражение, прежде чем покинуть Белый квартал: возился с белокурыми витками на голове, зачесывая их со лба назад, проверял, чтоб у подбородка не торчало ни одного волоска, а на белом плаще и камзоле не зияло ни одного пятнышка. Из зеркала на него смотрели черные, как сама ночь, глаза, и смотрели они критично, оценивая строго и беспристрастно. Де Ян не имеет права покинуть усадьбу в плохом виде, даже если держит путь не до королевского двора, а до борделя. Все вокруг должны видеть, что он, будучи Де Яном, гораздо ближе к солнечным ангелам, нежели к простым смертным, и вся природная мерзопакостность не имеет к нему никакого отношения.

Поэтому он заходит в дом Луны будучи свежим и красивым, как само Солнце. Дивы, ласкающие ножки в бассейне хрустальных вод, дружно ахнули и затрепетали при виде Избирателя Виктора, казалось, даже золотые пантеры, из пастей которых текла вода, обомлели от его совершенства. Он остановился под сапфировой кроной белоснежного дерева, оглядел бордель в поиске хозяина. Старался не смотреть на почти голых девушек у бассейна, поскольку их нагота была ему омерзительна. Он, конечно, ни за что не подаст виду — ведь Де Яны безупречны не только внешностью, но и манерами. Они приветливы, любезны и учтивы, и пускай Виктор чувствует, что от вида обнаженных дев у него слабеют колени, он радушно улыбается им сверкающей улыбкой, по примеру своего отца. На мгновение ему показалась, что хрустальные воды в бассейн алые, как кровь. Как кровь в бассейне тайной комнаты в Коробочке. Виктор жмурится, пульс его учащается — он распахивает глаза и больше не видит багровых ручьёв. С его губ срывается судорожный вздох.

— Господин Виктор! — воодушевленно лепечет Амур, хозяин дома Луны. Мужчина спускается с лестницы, вытягивая вперед смуглые руки, увешенные массивными драгоценными браслетами. Амур не был похож на людей в столице: кожа его была темна, глаза напоминали миндаль, волосы всегда были спрятаны под чужеземным головным убором. Амур прибыл в Лиру из городов Пяти Пустынь, стоящих за Роксинбургом, поэтому его наружность кажется такой броской. Впрочем, Виктор за годы посещения дома Луны уже привык к его необыкновенности, — вы так давно не навещали наше убранство. Заставили же меня понервничать! Да ладно я, но моя дорогая Донна! Она вся измучилась, ожидая вашего прихода. Сколько вы пропадали? Месяц? Два?

— Всего пару недель, Амур, — улыбнулся ему Виктор, и девицы, сидящие в прозрачных накидках у бассейна, обворожительно захихикали.

— Пара недель? — неискренне ахнул Амур, остановившись на расстоянии вытянутой руки, — Боги мне свидетели, этот срок тянулся бесконечно долго без вашего великолепия! — Амур взял руку Избирателя, облаченную в белоснежную перчатку, и прислонил его костяшки сначала ко лбу, потом к губам. Странная причуда, которую Амур принес в столицу из родных заморских краев, уже приелась Виктору также, как и все прочие особенности хозяина борделя.

— Донна готова принять меня? —уточняет Виктор, и Амур резво кивает, почти пыхтит от глупости этого вопроса. Уважаемого Де Яна готовы принимать в любое время суток, любил повторять чужестранец, и сегодняшняя встреча не стала исключением для этого правила.

Вик преодолевает длинную мраморную лестницу на второй этаж. Его сопровождает Амур, параллельно без устали повествуя о делах на Неказистом переулке и задавая вопросы о делах милорда Освальда, Конрада и прекраснейшей миледи Деборы. Вик отвечает размыто, как и всегда, и обоих это устраивает. Амур был человеком смышлёным и посему прекрасно понимал, что лезть в недра семейства Де Ян опасно для здоровья.

Оказавшись перед нужной спальней, хозяин любезно открывает перед господином двери и низко клянется ему в ноги, приглашая войти. Там, у окна, его уже поджидает очаровательная Донна, спрятанная за тремя слоями цветного шелка. Она стоит ко входу спиной, чуть оголив хрупкое плечо, ее пышные и мелкие кудри древесного цвета ниспадают до копчика. Дверь закрывается, Амур удаляется, и Виктор остается с девушкой наедине. Молча проходит к креслу, заранее набитому бархатистыми подушками, и садится прямо. Донна спешит избавить его от белого плаща.

— Что у тебя на душе сегодня, Виктор?

Виктор требовал особого обслуживания в доме Луны. Ему было шестнадцать, когда он впервые посетил знаменитый бордель, и вот ему уже двадцать, а эти правила до сих пор не менялись. Их прекрасно знала Донна, что очень старательно их соблюдала. Первое правило — поинтересоваться его самочувствием раньше, чем он останется без одежды.

— На удивление, мое сердце спокойно. Вчера я завершил изнурительный поход на юг. Нашел Пламенного, — он прикрыл глаза. Донна сложила его белый плащ стопкой и оставила на постели. Виктор, обычно, предпочитал кресло перине, поэтому кровать они не трогали, — отдал одаренного отцу, а после отоспался в своем столичном поместье.