Перестав отталкивать девушку, он секунду смотрел на свою руку, а затем отпустил ее. Не мог же он с ней сражаться за тело пациента.
– Хорошо, – прозвучал ответ.
Он поднял свой чемоданчик, тут же щелкнувший замком, и двинулся к двери.
– Постойте! – воскликнула девушка.
Флауэрс оглянулся. Она, вытянув руку, незряче двигалась к нему, пока ее пальцы не коснулись рукава его пальто.
– Хочу поблагодарить вас, – мягко произнесла она. – Я думала, у врачей в наше время не осталось сострадания.
В желудке у него на секунду словно образовался ледяной комок, но тут же волна гнева растопила его.
– Не поймите меня неправильно, – грубо ответил он, стряхивая ее руку. – Я сообщу о нем Агентству. И о вас тоже. Это мой долг.
Она уронила руку, словно извиняясь за то, как ошибалась в нем, а возможно, и во всем человечестве.
– У каждого из нас свои обязанности.
Она прошла вперед, подняла засов и обернулась к нему, прижавшись спиной к двери.
– Я думаю, вы совсем не такой суровый, каким хотите казаться.
Эти слова заставили его остановиться. Он не был суровым. Его обижало такое предположение; обижало, что медиков считают неспособными на понимание, лишенными сочувствия.
Тех, кто живет среди болезней и смерти, от чьих способностей и решений зависят здоровье, жизнь, а вместе с ними и счастье людей, не должны трогать житейские драмы, страдания и обывательские ценности. Это было бы невыносимо.
– Этажом ниже еще одному старику нужна помощь, – нерешительно начала девушка. – Не могли бы вы взглянуть?
– Даже не обсуждается, – резко ответил он.
На мгновение девушка вздернула подбородок. Гордость проснулась, подумал он. И тут она кивнула.
– Простите, – сказала мягко.
По ее словам, зажигать свет было опасно, поэтому она вызвалась проводить его. Ее рука была теплой, а пожатие – крепким и уверенным. Пройдя большую часть пути, они оказались на площадке, с которой лестница поворачивала налево. В правом ее конце, скрытом в темноте, внезапно распахнулась дверь.
Флауэрс высвободил руку и сунул ее в карман пальто, нащупав для большей уверенности рукоятку пистолета.
В темном дверном проеме бледно мерцало призрачное лицо.
– Лия? – последовал тихий вопрос. Голос был тонкий, как у маленькой девочки. – Так и знала, что это ты. Дай мне руку. На одну секундочку. Я думала, никогда уже не выберусь из темноты…
– Уже все, – успокоила девушку Лия, погладив ее по лицу. – Теперь у тебя все будет в порядке. Не смей даже думать по-другому.
Флауэрс щелкнул кнопкой фонарика на чемоданчике. Его свет ударил в дверной проем, заставив девушку застонать и отпрянуть, прикрывая рукой глаза.
Флауэрс выключил фонарик – он успел разглядеть достаточно. Девушка в тонкой, залатанной ночной сорочке походила на скелет, туго обтянутый бледной кожей. Не считая двух пятен лихорадочного румянца на щеках, в лице ее не было ни кровинки.
Она умирала от туберкулеза.
Туберкулез. Белая чума. Он снова атаковал человечество около века назад, когда у его возбудителей развилась нечувствительность к тем лекарствам, которые когда-то практически стерли болезнь с лица земли. Но в наше время! Почему они допускают такое!
– Иди наверх и побудь с Филом, – велела Лия. – Ему нужна поддержка. У него был инсульт, но теперь дело идет на поправку.
– Хорошо, Лия, – согласилась девушка. Ее голос словно стал сильнее, в нем прорезались уверенные нотки. Тенью скользнув мимо них, она поспешила наверх.
– Что с ними не так? – напряженным голосом спросил явно озадаченный Флауэрс. – Туберкулез сейчас не проблема. Есть антибиотики направленного действия, с помощью которых его легко вылечить. Почему они остаются умирать здесь?
Она остановилась напротив источенной жуками фанерной перегородки и подняла к нему лицо.
– Так дешевле. Все остальное им не по карману.
– Умирать – дешевле? – неверяще воскликнул Флауэрс. – Странное у них понятие об экономии!
– Уж какое есть! К такой экономии приучили их госпитали. Благодаря вам здоровье стало дорогим удовольствием. Пара месяцев постельного режима, – устало перечисляла она, – сотня граммов неодигидрострептомицина, тысяча граммов аминосалицилата натрия, возможно, восстановительное лечение для легких или, при необходимости, резекция ребра. А эта девочка за всю свою жизнь не видела больше пятидесяти долларов разом. Доживи она до ста лет, все равно не смогла бы заработать на лечение. А ведь ей нужно заботиться о детях. Она не может бросить работу даже на день, не говоря уже о нескольких месяцах…
– Можно оформить медицинскую страховку, – нетерпеливо перебил Флауэрс.
– Она не покроет всю сумму, необходимую на лечение, – отсутствующе сказала Лия. Дверь позади нее открылась. – Доброй ночи, доктор.
С этими словами она исчезла.
Поддавшись порыву, он обернулся в дверях. С губ готовы были сорваться язвительные слова: Если вас слишком мало, чтобы помочь всем, кого бы вы стали лечить – нищих или преуспевающих, расточительных или бережливых, тех, на кого силы и деньги уходят словно в бездонную яму, или тех, кто своей помощью приближает будущее, в котором будет больше врачей и здоровье будет доступно каждому?
Но они так и не прозвучали. Дверь в перегородке осталась приоткрытой. Через щель можно было разглядеть комнату, а в ней обшарпанный старый шезлонг из алюминия – стиль модерн, двадцатый век. На нем расположился старик, полулежавший неестественно прямо и неподвижно, поэтому Флауэрсу на секунду показалось, что тот мертв.
Было заметно, что этот человек очень стар. У Флауэрса мелькнула мысль, что он никогда еще не видел настолько старых людей, хотя гериатрия и являлась одной из ведущих областей медицинского центра. Его густая шевелюра была снежно-белой, морщинистая кожа на скульптурно вылепленном лице – обвисшей.
На коленях рядом с шезлонгом примостилась Лия. Она прижимала костлявую руку старика к своей щеке, и ее незрячие глаза прятались за опущенными веками.
Стоя в дверном проеме, Флауэрс видел, как дверь бесшумно открывается внутрь комнаты. Что-то знакомое было в лице старика, но Флауэрс так и не смог понять, что именно. Размышляя над этим, он с удивлением заметил, что глаза старика распахнулись.
Это было похоже на воскрешение из мертвых. В выцветших водянисто-карих глазах сияло столько жизни, что даже морщинистая кожа на лице старика словно бы разгладилась. Тело тоже ожило и налилось силой, а на лице расцвела добродушная улыбка.
– Входите, господин студент, – прошептал старик.
Лия подняла лицо, распахнув незрячие глаза, и повернулась к нему. Она тоже улыбалась. Ее улыбка согревала, как солнечные лучи.
– Вы вернулись, чтобы помочь, – сказала она.
Флауэрс покачал головой, но затем вспомнил, что она не может этого увидеть.
– Здесь я ничем помочь не смогу.
– Здесь уже никто не сможет помочь, – по-прежнему шепотом произнес старик. – Даже без своих приборов вы, безусловно, видите, что со мной. Невозможно заменить все тело, какими бы невероятными ни были ваши умения и инструменты. Тело изнашивается. У большинства из нас это происходит постепенно. Но есть и такие, что стареют разом.
Вы могли бы пересадить мне сердце какого-нибудь несчастного неплательщика, но мои артерии так и будут изуродованы атеросклерозом. А если каким-то чудом, вы и их замените, не убив меня при этом, то останутся еще фиброз печени, рубцы на легких, дряхлые инкреторные железы, возможно, даже с раковыми образованиями. Но даже дав мне полностью новое тело, вы не сможете помочь, потому что глубоко внутри, там, куда не достанет ни один скальпель, я останусь тем же – дряхлым старикашкой. Этого не исправить.