Песнь кардинала

Там, в земле Лимберлоста, старая матушка-природа с хриплым ворчанием принималась за свою ежегодную уборку. Своей верной метлой, мартовским ветром, она выметала каждый уголок. Своим ведром для мытья, полным апрельских ливней, умывала лицо всего творения; а если и этого ей казалось мало, наводила последний лоск градовыми бурями. Сверкающая река разлилась до краёв; ломая лёд и неся мусор, она катилась к морю.

Лёд и снег ещё не сошли до конца, но давно беременная земля уже рожала своих детей. Она вздрагивала на каждом шагу, потому что почва кишела жизнью. Жуки и черви выбирались к свету и теплу. Раздвигая над собой перегной и прошлогодние листья, печёночницы, фиалки и другие ранние цветы поднимали нежные золотисто-зелёные головки. Сок шёл в деревья, и безлистные ветви покрывались набухшими почками. Нежные мхи расползались по каждому гниющему бревну и сучку. Лишайники на камнях и изгородях заново окрашивались в бесчисленные оттенки серого и зелёного. Бесчисленные цветы и вьющиеся растения поднимались, чтобы укрыть собой прошлогоднюю гниль. Дикие лозы ползли по лугам, стелились вдоль дорог и закрывали каждое голое пятно.

Лимберлост оживал раньше полей и реки. Зимой он был самым голым и унылым местом на свете; теперь же первые знаки возвращающейся весны звучали в его военной музыке, потому что когда зелёная древесная лягушка поёт, а бык-лягушка барабанит, скоро к ним присоединяются и птичьи голоса. Первыми распускались серёжки; потом, в невероятно короткий срок, флаги, тростники и лианы становились морем колышущейся зелени, и набухшие почки готовы были лопнуть. На возвышенностях вился дымок над сахарными лагерями и вырубками; в лесах звери пробуждались от долгого сна; сельди начинали свой нескончаемый путь вверх по сверкающей реке; зелёные всходы покрывали холмы и долины; и северная земля была готова принять домой свои драгоценнейшие весенние сокровища.

Сверху доносились первые радостные ноты, взятые ближе к Престолу, чем у любой другой птицы: «Весна года! Весна года!»; а длинноногие маленькие зуйки носились над Лимберлостом и у реки, бросая с облачного неба свой крик: «Убей оленя! Убей оленя!» Малиновки в садах вытаскивали из-под снега длинные сухие прошлогодние травинки, чтобы выстлать свои глиняные чаши; синие птицы уже были у дуплистой яблони. На верхней перекладине изгороди голуби собирали свои несколько грубых прутьев и веточек. Какое славное место для колыбели. Старые, ветхие, подгнившие жерди как раз подходили по цвету занятой голубке-матери. Её глаз с красным ободком вписывался в этот фон, как маленькая алая чашечка лишайника. Конечно, никто её не заметит!

Лимберлост и сверкающая река, поля и леса, придорожные кусты и изгороди, пни, брёвна, дуплистые деревья, даже голая бурая грудь матушки-земли, всё ждало, чтобы приютить своих; и по какому-то из неисчислимых чудес каждый возвращался на своё место. В воздухе стояло опьянение. Тонкие, пряные, чарующие запахи распускающихся листьев, вымытых талой водой растений и пыльцы серёжек были для человечества настоящим эликсиром. Домашний скот на полях просто пьянел от них, и стада, всю зиму прожившие на сухом корме, выходили на первую траву с высоко поднятыми головами, играя, мыча и носясь, как дикие.

Северный ветер, вырываясь из ледяных твердынь, подхватывал этот запах весны и нёс его к апельсиновым рощам и Эверглейдс; и от одного его дуновения Кардинал, обезумев от возбуждения, огненной молнией заметался по роще, потому что никто его этому не учил, а он всё равно знал, что это значит. Зов пришёл. Праздники кончились. Пора было домой; пора неистовствовать в хрустящей свежести, ухаживать, любить, завладеть своим, играть брачные игры, строить гнездо. Весь день он метался, тревожась перед неведомым и трепеща от сладостного ожидания; но с наступлением сумерек пустился в путь на север.

Пролетая над Эверглейдс, он замедлил полёт и несколько раз бросил вниз вызывающее «Чип!», но ответа не было. Тогда Кардинал понял, что северный ветер принёс верную весть: король и его подданные уже были впереди, на пути в Лимберлост. Миля за милей, пульсирующий огонь, он прорезал сине-чёрную ночь; и вскоре различил впереди мерцающее тёмное пятно, скользившее по небу. Кардинал летел прямо, ровно, пока сердце его не застучало торжествующе; тогда он взмыл вверх и с высоты бросил вниз хвастливый вызов королю и его спутникам, пронёсся над ними и исчез из виду.

Ночь ещё не совсем отступила, когда он пересёк Лимберлост, спускаясь достаточно низко, чтобы увидеть его голые ветви, уловить зелёный блеск набухающих почек и услышать прерывистый хор лягушек. Но в полёте его не было ни тени колебания. Прямо и уверенно он держал путь к сверкающей реке; и оставалось всего несколько миль, когда глаз его различил катящиеся воды весеннего половодья. Стремительно снижаясь, он окунул пылающий клюв в любимую воду, потом взлетел на старый сумах и спрятал голову под крыло, чтобы немного отдохнуть. Он совершил долгий перелёт одним махом, и ему хотелось спать. В полном довольстве он взъерошил перья и закрыл глаза, потому что снова был у сверкающей реки; и ещё не один сезон пройдёт, прежде чем апельсиновая роща опять зазвенит его «Бодрей! Бодрей!»