Контрабанда

Глава 1. Шалопай

Черти в подъезде

…Расходились поздно ночью. Фадя жил в этом же подъезде, и ему оставалось лишь подняться на второй этаж. Темный ушел раньше всех к своей зазнобе Ирке Полищук, она жила на другой – восточной стороне северного пригорода.

Перельцвейг, выйдя с Клиновым из подвала, участливо спросил:

– Федь, что-то тебя качает, ты к себе-то доберешься?

– Не знаю, Боб, а вообще-то, не хочется мне туда, – язык шалопая заплетался, его вело из стороны в сторону.

– Давай потихоньку двигай, тут тебе еще десять шагов. Все, пока, – и, похлопав приятеля по плечу, скрылся в своем подъезде.

Во всей вселенной Клинов остался один, огромному и чужому миру был безразличен ученик электрослесаря.

«Никому я не нужен, и от меня нет никакого проку. Все меня бросили, и дома я не нужен. Хотя нет, врешь, Клинов, Арина точно ждет и не спит. Сволочь я, сволочь», – в его памяти громоздились разбитые электрички, Лианозовский цех и зубило, потом выплыл Южанин в шинели без фуражки…

Перед самым подъездом его повело в сторону. Сделав усилие, он громко чертыхнулся, навел резкость, чтобы перестало двоиться, еще раз помянул черта и ухватился за ручку парадной двери.

Тяжело войдя в тускло освещенный подъезд, шалопай снова пошатнулся, но равновесие удержал.

Дом спал.

Он сделал шаг, его опять качнуло, он схватился за батарею отопления, оторвал взгляд от ступенек и не поверил своим глазам: на перилах с правой стороны друг за дружкой сидели четыре бурых черта с умильными рожами, маленькими ушками торчком и длинными хвостами до ступенек.

Отшатнувшись к стене, он закрыл глаза, полагая, что видение исчезнет, но черти по-прежнему сидели на перилах, только теперь, повернув рожи, все четверо смотрели на Клинова. Его же до мороза по коже, до жути поразили совершенно беззлобные, даже, казалось, доброжелательные морды чертей…

Перебирая руками по стене и не отрываясь от видения, которое не исчезало, шалопай медленно поднимался по ступеням, а поганые рожи провожали его до тех пор, пока не исчезли из поля зрения...

Второй месяц Клиновы жили в Северном пригороде. Четырехэтажный дом, стоящий покоем, не потревожив чьих-либо интересов, очень удачно вписался в дачный пейзаж северного пригорода.

Инициаторы строительства дома – Георгий Клинов и Григорий Беридзе – не сомневались, что лет через десять-пятнадцать здесь, в этом уютном местечке, от которого до столицы рукой подать, будет построено много больших домов, откроют магазины, появится метро и даже православная церковь.

Они не только не ошиблись, но и представить себе не могли, как далеко в своем развитии шагнет заштатный пригород, став частью столицы, полноправным участником и потребителем. Пока же добротный дом в свои три подъезда понемногу начал принимать постояльцев.

Первыми поселенцами стали Клиновы и Беридзе.

Поскольку Григорий занимал одну из трех руководящих позиций в Тресте, он, жена Валентина и ее шестнадцатилетний сын Федор Руцкок, приблатненный парень, получили стометровую квартиру на третьем этаже среднего подъезда. Паренек работал учеником токаря, вечерами посещал вечернюю школу, которую терпел только потому, что этого требовала мать.

Ниже этажом, в такой же квартире, с женой Ариной, преподавателем китайского языка, поселился Георгий, черноглазая трехлетняя дочка Этелла и ученик десятого класса Федор.

«Это пока он просто юноша, – рассуждал А-Клинов, – что взять с недоросля, но в основе его генетического кода есть все, что необходимо командору; то, что он станет командором, – сомнений нет, другое дело – путь из шалопаев в командоры трудный и долгий, ждут его утраты и обретения, однако результат того стоит».

Юноше еще полгода предстояло ездить в школу, сначала на электричке, потом еще одну остановку на метро.

Федоры облюбовали лестничную площадку у окна между вторым и третьим этажами. Курили «Приму», кляли домашний террор, делились текущими событиями, обменивались взглядами на женскую доступность и коварство.

Рядом с квартирой Руцкока поселилась Майя – полненькая восьмиклассница с шикарными русыми косами. Отец школьницы Саша Литвин – второе руководящее лицо Треста – считался первым преферансистом в узком кругу трестовских игроков. Его элегантная жена Марина служила в центральном аппарате горного ведомства и пользовалась привилегиями аристократической дамы.

В силу романтического возраста Клинов и Майя заметили друг друга, при этом он испытал противоречивые чувства: девочка понравилась, но она никак не для него, он был уверен, что не понравился ей.

– Как тебе Майка, твоя соседка? – как бы между прочим спросил Клинов.

Приятели, как обычно, курили на лестничной площадке.

– Толстовата, – ухмыльнулся Руцкок, – но вообще кадр в порядке, – и добавил: – А тебе, брат, я смотрю, она понравилась, да?

– Да нет, это я так, безо всяких, – Клинов густо покраснел.

– Да не тушуйся ты, если что, организуем тебе эту девочку.

– А ты, я вижу, мастер по этой части.

– Мастер, не мастер, а на Красной Горке живет Ритка, так у меня с нею все в ажуре.

– В каком смысле «в ажуре»?

– В том, в каком тебе нравится Майка. – Руцкок затянулся, похлопал ладонью по кулаку и с каким-то превосходством прибавил: – Дает, когда приезжаю к ней!

Странным человеком казался Руцкок. Когда над ним поселилась семья Федюкиных, в которой был мальчик и довольно-таки интересная сестра, Руцкок, можно сказать, загорелся ею.

Федотиха, как звал ее про себя Клинов, казалась ему взбалмошной девчонкой и очень смахивала на манерную Кутузову, которая портила ему жизнь в школе. А приятель тем не менее как-то, когда Татьяна поднималась домой, вдруг сказал:

– Что-то в ней есть!

– Ну и что в ней такого есть?

– Пока не знаю, посмотрим.

Вячеслав Анисимович, отец Татьяны, служивший начальником бюро бурения шахтных стволов Треста, избегал застолий с руководством, а в преферанс его не приглашали. Ко всему прочему, он не курил, а какой же преферанс, если игрок на прикупе не выпивает и не курит. Да и вообще, слыл он в Тресте человеком некомпанейским, хотя свое дело – бурение – знал досконально.

Выпускной вечер с вручением аттестатов зрелости, прощанием со школой, классом, мечтами о прекрасном будущем – все эти волнующие моменты и события состоялись без Клинова: за сочинение на выпускном экзамене он получил двойку. Такого убийственного поражения самолюбия у него еще не было.

– Аттестат об окончании средней школы получишь осенью, – отводя глаза в сторону, объясняла Елена Владимировна, классный руководитель 10-го «В». – Тебе надо будет прийти в школу 25 августа, в учительской буду я или Василиса Никаноровна, получишь три темы на выбор и напишешь сочинение.

– Понял, – Клинов демонстрировал полнейшее равнодушие.

– Только хочу тебя попросить, Федор, – доверительно понизив голос, сказала Елена, – выбери тему попроще, знакомую, и не пиши так много, как на выпускном экзамене.

– Ладно, не буду, – Клинов всем своим видом показывал, что его тяготит разговор.

Тем временем одноклассники сидели за учебниками и пособиями, готовились к поступлению. Самым популярным считался университет на Ленинских горах.

Грустью и сожалением в душе Клинова отложилась случайная встреча с Иванкиной. Он покупал билет в метро на станции «Ботанический сад», а Татьяна как раз сходила с эскалатора. Разминуться было нельзя, хотя Федору не хотелось с нею встречаться. Они увиделись и отошли в сторону. Татьяна готовилась к экзаменам на биофак Университета имени Ломоносова.

С тех пор как Федор увлекся Кутузовой, они будто стали незнакомы. Татьяна изменой была уязвлена и расстроена, даже плакала, ее душила не столько сама измена, сколько откровенное безразличие к ней Клинова. Кашенцев журил приятеля, но тот как с цепи сорвался.

– Как поживаешь, изменник? – совершенно без зла, легко, даже с некоторой долей превосходства заговорила Татьяна.

Со временем ей стала понятна натура Федора – слабая, неустановившаяся, часто неумная, хотя по-детски искренняя. Она знала, что никакого продолжения у него с Кутузовой не случилось, собственной обиды уже не было, и она просто жалела непутевого юношу.

– Да ничего хорошего, Тань, ты же знаешь про мои проблемы. – Клинов новыми глазами смотрел на симпатичную девушку: стройную, в хорошем настроении; он видел, что она свободна от него, и это слегка огорчило.

– Я уверена, ты преодолеешь эту черную полосу. Не вешай носа, и пока!

– Желаю тебе удачи, Татьяна, в университете!

Лето прошло скучно, Клинов слонялся в своей комнате из угла в угол, иногда брал гитару, повторял гаммы, выходил на улицу, в парк. Ничего не хотелось, тем более видеться с одноклассниками.

Познакомился с парнями, поселившимися в его доме. Леха Буров жил в третьем подъезде, Боб Перельцвейг – в том же подъезде, только на первом этаже. В первом подъезде на втором этаже жил Фадин Виталик с младшим братом Колей.

В августе, 25-го числа, Клинов запасся шпаргалками, пришел в школу, из трех тем сочинений, предложенных учительницей, выбрал знакомую, получил чистые листы и расположился за партой. Василиса развернула газету «Правда» таким образом, чтобы ее не было видно. Клинов, не таясь, достал похожее сочинение и принялся за работу.

– Я закончил, – убирая шпаргалку, сообщил он газете.

Газета тут же была сложена.

– Хорошо, сдавай работу.

Клинов положил перед учительницей три листка и вопросительно посмотрел на экзаменатора.

– Присядь.

Она, не торопясь, прочитала сочинение, что-то исправила, сложила в сумку и встала.

– Все нормально, за аттестатом зрелости придешь через неделю.

Дома все вертелось вокруг Этеллы. Клинов старался бывать там как можно реже, обычно запирался в своей комнате, старательно избегал Южанина. С матерью был предельно лаконичен, хотя она была единственным человеком, принимавшим в нем участие и терпеливо сносившим его грубости.

Боб Перельцвейг осваивал профессию чертежника, Темный работал учеником токаря, Виталик слесарил в «Промвентиляции», Леха уже учился в автодорожном институте.

Теплым сентябрьским вечером отец Клинова – Георгий по прозвищу Южанин и закадычный приятель - Саша Трофименко устроились на новенькой веранде, еще пахнущей свежей сосновой доской, с отменной закуской, чтобы обмыть недавно построенную Сашину дачу в Переделкино. Их жены - Галина и мать Федора - Арина немного посидели с мужьями, пригубили имеретинского вина и ушли прогуляться по поселку.

Лето было на исходе. В преддверии осени уже слышались густые запахи отцветающей зелени, во всем чувствовалась безмятежность и покой. Никто не мешал закадычным друзьям.

– Пристроил бы моего оболтуса к своим монтажникам, а, Саш?

В середине сороковых годов друзья уехали на строительство тоннеля под Амуром. Георгия взяли горным мастером, Саша возглавил бригаду электромонтажников.

Теперь у Александра Егоровича было достаточно возможностей для личного строительства, он запросто мог бы возвести не просто дом, а имение не хуже дворянского поместья. Тем не менее обмывали стандартный домик, не шире и не выше, чем это разрешалось.

Георгий тоже мог бы построить – если не дворянское поместье, то двухэтажный коттедж наверняка.

Арине очень хотелось лето проводить на собственной даче, но на все ее просьбы и увещевания Георгий твердил одно и то же: «Хочу спать спокойно!»

Впрочем, как предположил Федор, не нужна ему дача: ему принадлежит третья часть двухэтажного особняка в центре города, который являлся древней столицей Колхидского царства, куда направлялись аргонавты к царю Айэту за золотым руном.

Южанин разлил водку по рюмкам, посмотрел на приятеля:

– Так как? Возьмешь?

– А почему бы не взять? Только ты мне, Жорик, скажи: что ты так гнобишь его? Это видно невооруженным глазом. Мне парень симпатичен, разве что несколько замкнут, так он еще юноша, нецелованный, наверное, и девок еще не пробовал. А, Жорик?

– Давай, Саша, выпьем, а потом я тебе скажу как есть.

Приятели чокнулись, посмаковали, перехватились малосольным огурчиком.

– Понимаешь… – Георгий задумался. – Сразу хочу предупредить, чтобы ты никому – ни Гале, ни Маргарите – ни в коем случае. Договорились?

– Какие могут быть возражения, Жора? Ты же меня знаешь больше двадцати лет, я тебя хоть раз подводил?

– Не было такого. – Георгий разлил водку. – Давай еще по одной. – Они выпили, помолчали, и Южанин заговорил:

– То, что я тебе скажу, меня мучает давно. Как погляжу на него, так прямо что-то темное во мне просыпается. А все потому, что не проходит подозрение, что не мой он сын.

– Никогда бы не подумал, – Трофименко не знал, что говорят в таких случаях, он растерялся, удивился. Попытаться разубедить или посочувствовать – вряд ли уместно, оставалось молчать.

Георгий помрачнел, жалел, что разоткровенничался: что толку от того, что он поведал товарищу сокровенную тайну? Ничего не изменится.

– Ладно, считай, ничего я тебе не говорил. Так как, пристроишь или мне поискать в других местах?

– Конечно, устрою, пусть приезжает в Лианозово завтра. Там в одном из цехов наш трест ведет электромонтажные работы. Начнет учеником электрослесаря, а дальше будет зависеть от него самого. Я же прослежу и, где надо, помогу.

Невыспавшийся, мрачный и голодный Клинов, как всегда, опаздывал и торопился на станцию, где с трудом втиснулся в переполненную электричку.

В полутемном тамбуре среди дремлющих слесарей, токарей, швей-мотористок и продавцов до Москвы ехать двадцать минут. С Северного на Савеловский вокзал – автобусом, и снова тамбур, набитый пролетариатом, и еще двадцать пять минут до Лианозово.

Бригада, в которую его взяли учеником, начинала в восемь утра. Ученику велели бить штробу в стене. Он с тупым упорством и отвращением колотил молотком по зубилу, бетонная стена поддавалась плохо, едкая пыль щипала глаза. Молоток соскользнул, и болезненный удар пришелся по руке.

«Да провались этот цех вместе с заводом, с Трофименко, пошли они все к ebeni feni!»

Один день, отработанный на заводе, Клинов считал за два. Ему меняли задания, приставляли к лучшим мастерам, но все усилия были напрасны. Бригадир из Калуги, суровый, но справедливый мужик, подсказывал, пробовал с ним найти общий язык, но встретил глухое нежелание разговаривать.

Слесари из бригады открыто говорили, что от новичка нет пользы, а когда закрывали наряды, то возмущались, что ему платят, как и всем. Но и у новичка терпение было на пределе.

«Все, сегодня последний день, только бы получить зарплату – и адью!» Наскоро проглотив в обед бутерброд с докторской колбасой и пакетом кефира, он подошел к бригадиру.

– Николай Сергеевич, могу ли я получить зарплату за октябрь?

– Можешь, конечно, только зарплата у нас будет на следующей неделе.

– Да я нашел другую работу, мне бы сегодня получить расчет, и я больше не буду у вас обузой.

– Что за работа? – с облегчением спросил бригадир.

– Нормальная работа, Николай Сергеевич, недалеко от дома. Так как можно получить расчет?

– Слушай, а Александр Егорович знает, что ты уходишь?

– Пока нет, но в воскресенье узнает.

Клинов не был фаталистом, но в приметы верил, поэтому перестал садиться в первые три вагона электрички.

Судьбе было угодно не подвергать юношу опасности; очевидно, у попечителя и хранителя Клинова имелись на него какие-то далеко идущие планы.

Расставшись с постылым цехом навсегда, с зарплатой под расчет, не торопясь, смакуя предстоящий выходной, Клинов возвращался домой.

В Лианозове ему пришлось пропустить несколько битком набитых автобусов, однако его это не только не огорчило, а, наоборот, даже порадовало: «Фадя из своей Промвентиляции появится не раньше шести вечера, Темный тоже освободится примерно в это же время, так что где-нибудь часиков в семь-восемь, не раньше, все и соберемся. А что на свою электричку опоздаю, так это ерунда – сегодня же суббота».

Настроение было отличное, предстоящее объяснение с Южанином не беспокоило.

На Северном вокзале стоял тревожный гул. Электрички не ходили. Скопилась огромная толпа пассажиров, а народ продолжал прибывать. Из невольно подслушанного разговора Клинов узнал, что в первых трех вагонах электрички, шедшей из Москвы, держась за поручни распашных дверей, гроздьями висели люди. В это же время на вокзал под посадку в Москву шла пустая электричка. Поезда встретились на перегоне, и всех людей, висевших гроздьями, как бритвой срезало насмерть.

Оказывается, после неоконченного ремонта рельсы параллельных путей сдвинулись настолько близко, что между встречными поездами практически не было просвета, там всех и срезало. В тот трагический день погибли и были покалечены от пятнадцати до двадцати пяти человек, в основном молодых парней.

И тут страшная мысль рассекла сознание: «А приехал бы я на Северный вокзал вовремя…» Клинов остановился, его передернуло морозом, и только теперь по-настоящему осенило, что невидимая рука отвела от него гибель в железнодорожной катастрофе: как и все, Федя часто вис, держась за поручни в распашных дверях электрички.

…Не неведомая рука отвела от него гибель, а его попечитель и хранитель – А-Клинов, неустанно и повсеместно сопутствующий ему при всех обстоятельствах, возникающих в жизни пока еще непутевого шалопая…

Опустошенный и отрешенный Клинов появился в желтом доме Ссеверного пригорода только в шесть: пришлось пропустить несколько переполненных электричек, первые вагоны которых были практически пустыми. Не заходя домой, он прямиком направился в подвал первого подъезда, где ребята частенько коротали время.

– Что так долго? – Фадин резал на газете колбасу. – Мы уж в пинг-понг сгоняли, а тебя все нет.

– Вы что, ничего не слышали?

– Слышали, – Темный мятой газетой протирал стакан, – что наши танки утюжат Будапешт, венграм накостыляли так, что долго не забудут. А что еще мы не слышали?

– Сегодня еду я с работы, – лицо Клинова казалось осунувшимся, – приезжаю на Северный вокзал, а там тьма народу: электрички не отправляются и не прибывают, а из репродукторов одно и то же: «Дайте дорогу носильщикам…»

– Так, может быть, они какой-нибудь секретный груз доставляли? – Перельцвейг, как всегда, попытался иронизировать.

– Ты прав, Боб, они точно доставляли груз, и этим грузом были погибшие парни и мужики. Произошло все из-за ремонтных работ: расстояния между путями почти не осталось. Всех, кто висел в дверях, срезало встречной электричкой.

Все притихли.

– Ну, дела, – Перельцвейг посерьезнел. – Я ведь тоже иногда аж две остановки еду, держась за поручни.

– А я… – Фадин отложил колбасу и стоял, раскрыв рот. – И я, бывает, тоже еду висяком.

– Знаете, мужики, вам повезло, – Темный поставил стакан, налил водку. – Тезка, давай бери, помяни погибших и поблагодари Бога, что можешь сейчас выпить с нами.

– Помяну, конечно, мир их праху. – Клинов выпил, крякнул, вытерся рукавом. – Решил я послать этот почтовый ящик куда подальше.

– Смотри, как бы предок тебя не послал куда-нибудь еще дальше, – Перельцвейг хорошо знал крутой нрав Южанина.

– Ну, уйдешь, а куда подашься? – Фадин из всех был самым сердобольным и по себе знал, как достается приятелю дома.

– Тут вот рядом с нами начинают дом строить, вот туда и пойду, хотя бы ездить по два часа не буду.

– Это надо обмыть, чтобы все у тебя получилось путем, – Темный перевернул бутылку. – Водки-то больше нет. Фадя, твоя очередь, жми за водкой да бери сразу два пузыря.

– Держи деньги, сегодня я банкую, – Клинов отдал Виталику сто рублей. – Купи еще колбасы и «Приму».

– «Приму» не надо, у меня есть «Честерфилд», а если что, то могу предложить «Кемел».

– Что-то ты раздобрился, а, Темный, с чего бы это?

– У тезки событие: живой остался, работу меняет. А ты что подначиваешь, Боб, схлопотать хочешь?

– Ну, ну, парни, кочумай, – Фадя загородил крутым плечом щупленького Перельцвейга. – А ты, Темный, не хвалился бы сигаретами, подумаешь, «Честерфилд», нам и с «Примой» хорошо!

Расходились поздно ночью. Фадя жил в этом же подъезде, и ему оставалось лишь подняться на второй этаж. Темный ушел раньше всех к своей зазнобе Ирке Полищук, она жила на другой – восточной – стороне северного пригорода.

Перельцвейг, выйдя с Клиновым из подвала, участливо спросил:

– Федь, что-то тебя качает, ты к себе-то доберешься?

– Не знаю, Боб, а вообще-то, не хочется мне туда, – язык шалопая заплетался, его вело из стороны в сторону.

– Давай потихоньку двигай, тут тебе еще десять шагов. Все, пока, – и, похлопав приятеля по плечу, скрылся в своем подъезде.

Во всей вселенной Клинов остался один, огромному и чужому миру был безразличен ученик электрослесаря.

«Никому я не нужен, и от меня нет никакого проку. Все меня бросили, и дома я не нужен. Хотя нет, врешь, Клинов, Арина точно ждет и не спит. Сволочь я, сволочь», – в его памяти громоздились разбитые электрички, Лианозовский цех и зубило, потом выплыл Южанин в шинели без фуражки…

Перед самым подъездом его повело в сторону. Сделав усилие, он громко чертыхнулся, навел резкость, чтобы перестало двоиться, еще раз помянул черта и ухватился за ручку парадной двери.

Тяжело войдя в тускло освещенный подъезд, шалопай снова пошатнулся, но равновесие удержал.

Дом спал.

Недалеко от четырехэтажного желтого дома, стоящего покоем в cеверном пригороде, начиналось строительство жилого дома.

«Ничего лучше и придумать нельзя, – решил Клинов, – как только устроиться на стройку кем угодно. Оставался один неясный вопрос: как туда попасть? Обращаться к родителям – последнее дело, опять куда-нибудь зашлют, хватит с меня Лианозова».

Сила подлинно настойчивой мысли, засевшей в волевом отделе мыслительного аппарата шалопая, излучала сигнал неизвестной пока природы такой мощности, что суть передаваемой информации не могла не быть принятой теми людьми, от которых зависело решение.

В субботу, когда шалопай доедал бутерброд, на кухню зашла Арина.

– Доброе утро, сынок. Ты знаешь, в нашем доме живет Иван Игнатьевич, он строил Останкинскую башню.

– Ну и что? – пробурчал грубиян.

– Он будет строить жилой дом рядом с нашим, – Арина давно и терпеливо сносила бестактность сына.

– А мне-то что? Строил башню, теперь дом, – но уже на слове «дом» тональность изменилась. – Я его вообще не знаю.

– Я с ним вчера разговорилась во дворе. Он рассказал, что назначен начальником строительного участка, набирает рабочих, вот я и подумала…

– Ну и чего ты подумала? – по привычке продолжая хамить, грубиян сообразил, куда клонит мать. Низкие тона в голосе смягчились. – Так он что, приглашает, что ли, меня, или как?

– Он просто сказал, что набирает рабочих, – Арина сдержалась от проявления заинтересованности и, как бы между прочим, повторила: – Набирает рабочих.

В тот же день, преодолев вздорное самолюбие, Клинов попросил переговорить о том, что хотел бы работать на строительстве. Арина позвонила Хирному.

– Добрый день, Иван Игнатьевич, это Арина вас беспокоит. Вчера вы сказали, что набираете рабочих, так вот, нельзя ли устроить к вам нашего Федора?

– Ну почему же не устроить, любезная Арина, не знаю, как вас по отчеству…

– Леонидовна, – вставила Арина. Голос Хирного с ярким малороссийским выговором был сама любезность:

– Пусть зайдет ко мне, я живу в сорок первой квартире, и мы с ним обо всем договоримся.

Строительство нового жилого дома, инициаторами которого являлись Георгий Клинов и Григорий Беридзе, затевал трест «Шахтспецстрой».

Новая работа пришлась Федору по душе. Недели две он бегал по стройплощадке разнорабочим, выполнял поручения прораба. Тот на планерке похвалил исполнительность парня, и с того дня, оставаясь разнорабочим, он стал помощником прораба.

Деньги ему платили пустяковые, но для Клинова главной являлась свобода передвижения, близость дома, ощущение независимости и незримой защиты. Дома его видели редко: приходил Федор поздно, доставал из холодильника котлеты и сразу шел к себе в комнату. Арина иногда спрашивала про работу, он лаконично отвечал, и так продолжалось почти полгода.

– Он у тебя что, так и будет разнорабочим бегать? – Георгий, только что вернувшийся из командировки, сидел на кухне и ждал ужин.

– Я сделала то, что смогла: поговорила с Хирным. Теперь мальчик при деле, во всяком случае, не как Вовка Калмыков, который вот уж месяц как вернулся из колонии, нигде не работает и наших ребят подбивает. – Арина разогревала котлеты, накрывала на стол, всячески стараясь угодить мужу, который явно был не в духе.