Ахтиар

— Деревья, Лёха! Деревья — наши друзья! — крикнул он мне через плечо, задыхаясь. — Хорошо, что они не научились летать! А то бы совсем… — договорить он не успел: ветка хлестнула его по лицу, и он только хрюкнул, но не сбавил шаг.

Оглядываться хотелось до одури. Но нельзя. Оглянешься — споткнёшься. Споткнёшься — тварь схватит. Тварь схватит — и всё, ты не человек, а обед.

— За мной! Сюда! — вдруг выкрикнул Антонов.

Его голос прорезал грохот погони, как выстрел. Он резко свернул с тропы и начал спускаться с горы, в ту сторону, где лежала старая асфальтированная дорога.

Куда!? — крикнул я, чувствуя, как лёгкие горят. — Там негде спрятаться! Антонов, стой!

— За мной, я сказал! Бегом!

И в его голосе не было паники. Не было сомнения. Была только та самая сжатая, железная уверенность, которая появлялась у него в самые скверные моменты, и я знал: если Антонов говорит «бегом», значит, у него есть план. Даже если этот план похож на самоубийство.

Новый удар воздуха в спину. Деревья затрещали, ветви полетели вокруг, как щепки. Пискля была уже совсем рядом — я чувствовал её, физически ощущал, как воздух за спиной сгущается, тяжелеет, становится плотным от её присутствия. Ещё секунда — и лапы сомкнутся на моих плечах, и последнее, что я увижу, — чёрное небо сквозь перепонки крыльев.

Я рванул в сторону, следом за Антоновым и Валеркой. До старой дороги оставалось совсем немного.

Твари явно разъярились. Они больше не пытались манёврировать — они просто хватали деревья и вырывали их с корнем, как ребёнок вырывает траву, когда злится. За спиной раздавался треск, хруст, глухие удары падающих стволов. Земля дрожала, и этот гул приближался, будто за нами шёл сам лес, вырванный с корнем и брошенный на землю.

Сквозь заросли стал виднеться асфальт. Антонов резко остановился, обернулся, проверив, все ли на месте, — и снова побежал, но уже свернув вдоль дороги, не выходя из леса. Я бросился за ним, но не успел сделать и трёх шагов, как перед моими глазами, буквально в полуметре, с оглушительным грохотом рухнул огромный пень, вырванный с корнями, увитыми землёй и камнями. Комья грязи брызнули во все стороны, и я едва успел откатиться, прикрыв голову руками.

— Да они что, самолётами заделались и нас бомбят?! — заорал откуда‑то справа Валерка, и в его голосе, несмотря на весь ужас ситуации, звучало что‑то вроде восхищения. — Хитрые твари! Ладно, в рукопашную — так нет, теперь ещё и ковровыми бомбардировками!

Как он умудрялся шутить, когда над головой летали твари размером с грузовик, вырывающие деревья с корнем, — оставалось загадкой. Может, это был его способ не сойти с ума. Или просто Валерка был Валеркой при любых обстоятельствах.

Антонов резко остановился.

— Стойте! — выкрикнул он. — Замрите! Обе!

Я и Валерка застыли на месте, тяжело дыша, и подняли головы вверх. Обе пискли парили высоко в небе, почти сливаясь с темнотой, и перестали вырывать деревья. Их крики сделались тише, отстранённее, будто внимание переключилось на что‑то другое.

— Чего это они? — спросил Валерка, вытирая кровь с лица рукавом. — Передохнуть решили? Перекур устроили?

— Новую жертву увидели, — тихо проговорил Антонов, не отрывая взгляда от неба. — Вон там, за дорогой, виноградники начинаются. Улитки.

— О‑о‑о! — Валерка рассмеялся, и в этом смехе было столько облегчения, что он звучал почти истерически. — Не по зубам мы им оказались! Шустрые чересчур! Вот что бывает, когда не кормишь зверушку вовремя: она злится, вырывает деревья, а потом уходит к улиткам! Классика!

— Хватит ржать, — жёстко оборвал его Антонов, но без злости, скорее с той привычной строгостью, которая говорила: «Я рад, что ты жив, но сейчас не время». — Двигаться надо. С улитками быстро справятся и за нами вернутся. Ходу.

И он пошёл первым, не оглядываясь, будто не было ни погони, ни ударов воздуха, ни вырванных деревьев. Просто шёл, и в его спине читалась та самая несокрушимость, ради которой за ним шли другие.

Валерка бросил на меня короткий взгляд, ухмыльнулся и тихо сказал:

— Знаешь, Лёха, если бы Антонов не был сталкером, из него вышел бы отличный инструктор по бегу с препятствиями. «Бегите от летающей твари! Прыгайте через вырванные деревья! Уворачивайтесь от падающих пней! И не забудьте улыбаться — это для фото на пропуск в рай!»

Я только покачал головой, не сдержав кривую усмешку, и поправил амуницию, растрёпанную после нашего спринта по лесу. Проверил автомат, магазин, фильтр противогаза — всё на месте, всё цело. Маленькие победы, из которых складывалось выживание.

Мы выдвинулись в путь, продолжая идти вдоль дороги через лес. Шаги были тихими, размеренными, но в каждом из них ещё жила дрожь только что пережитого: адреналин медленно отступал, оставляя после себя пустоту и свинцовую усталость в ногах.

Приближалась ночь. К утру нужно было добраться до Штурмового. И мы шли, потому что идти было всё, что нам оставалось.

Выходя в рейд ночью, мы рассчитывали на привычную логику этого враждебного мира: днём — охотятся пискли, ночью — они спят. А улитки, наоборот, выползают на виноградные поля в темноте, шуршат по сухой листве, скребут панцирями по земле, и самый простой способ не нарваться на них — просто не заходить на поле, обойти стороной. Но пискля… две пискли… ночью… Это ломало все правила, выдранные из жизни ценой чужих ошибок. И оттого становилось ещё страшнее: если мир перестал следовать своим законам, значит, ни один ориентир больше не надёжен.

Мы двигались молча, экономя не только силы, но и звуки. Если требовалось что‑то обсудить, подавали условный знак, останавливались, прижимались спинами к деревьям и переговаривались почти шёпотом — так, чтобы слова не летели дальше вытянутой руки, не растворялись в темноте, не становились приманкой.

Через какое‑то время лес расступился, и перед нами открылся край виноградника. Ряды лоз тянулись вдаль, изогнутые, сухие, похожие на рёбра какого‑то древнего зверя, давно погибшего, но всё ещё внушающего страх. Тени лежали между рядами, густые и непроглядные, и в них могло прятаться всё что угодно.

— Какой стороной обходить будем? — спросил я, не повышая голоса, и сам удивился, каким сухим и чужим он прозвучал в этой тишине.

Антонов замер, вглядываясь в темноту, будто пытался прочесть в ней не просто путь, а судьбу этого пути. Потом тихо, без лишних слов, ответил:

— Идём направо. Там раньше дорога к Штурмовому шла. Виноградник обойдём, заодно и по твёрдому пойдём. Мне сегодня улиток видеть не хочется.

Он снял с пояса флягу, чуть приподнял противогаз, сделал короткий, сдержанный глоток и снова опустил маску на место. Движение было привычным, отработанным — будто он не пил воду, а проверял, всё ли на месте, всё ли держится.

— Хорошо, а дальше? — тихо уточнил Валерка, и в его голосе не было привычной бравады, только настороженность, которую он не мог скрыть. — Там же в этом Штурмовом нечисти развелось… пруд пруди, говорят.

Антонов покосился на него — не зло, а устало, как смотрят на человека, который снова и снова наступает на одни и те же грабли.

— Никого там нет, Валерка, — прошептал он ровно, без нажима, но так, что спорить не хотелось. — Если бы там кто‑то был, мы бы уже знали. По следам, по звукам, по запаху. Мир не умеет хранить такие секреты.

— Откуда тебе знать? — не унимался Валерка. — Вон Савельев рассказывал, в рейд они когда ходили…

— Хватит, — оборвал его Антонов, и в этом «хватит» не было раздражения, а была тяжесть, которую он нёс на себе и не хотел передавать дальше. — Не надо историй. Придём — увидим. А пока будем идти так, будто нас здесь нет.

Мы постояли ещё минуту, давая тишине проверить нас, убедиться, что мы не нарушили её покой. Потом двинулись дальше — осторожно, шаг за шагом, будто каждый следующий метр нужно было заслужить.

Открытая местность ждала впереди, безжалостная и слепая: ни деревьев, чтобы спрятаться, ни теней, чтобы укрыться. Только небо, земля и всё, что могло ползать, летать, красться между ними. Нужно было пройти её так, чтобы не выдать себя ни звуком, ни движением, ни даже дыханием.

На часах было без пяти минут десять. До утра ещё долго. Слишком долго, чтобы чувствовать себя в безопасности, и слишком мало, чтобы позволить себе ошибиться.

Когда я в следующий раз бросил взгляд на часы, они тускло высветили: 04:43. До рассвета оставалось ещё как минимум три часа — долгих, вязких, наполненных ожиданием того, что вот-вот вылезет из темноты. А идти предстояло ещё прилично: впереди, будто рёбра давно погибшего зверя, высились скелеты разрушенных пятиэтажек. Их пустые оконные проёмы смотрели на нас чёрными, бездонными глазами, и в одном из них, на третьем этаже, мерцал едва заметный огонёк — крошечный, дрожащий, словно чья-то отчаянная надежда.

Антонов поднял сжатый кулак — знак остановиться. Мы присели за проржавевшим остовом брошенного трактора. Металл давно сдался времени: он покрылся рыжей коркой, будто запёкшейся кровью, и даже в темноте от него тянуло сыростью и ржавчиной. Здесь, прижавшись к холодному железу, мы на мгновение почувствовали себя чуть защищённее — хотя бы от ветра.

— И что это ещё за новости? — не выдержал Валерка. Его шёпот прозвучал громче, чем ему хотелось, и он тут же виновато втянул голову в плечи, будто ждал, что на звук выскочит что-то с когтями. — Может, это сигнальный маячок? Или кто-то там азбукой Морзе стучит: «Спасите, я застрял между этажами и ем последнюю тушёнку!»

Антонов покосился на него, но в его взгляде не было злости.

— Откуда мне знать, — тихо, почти сквозь зубы, прошептал он. — Аборигены какие-нибудь. Или просто кто-то не хочет сидеть в темноте.

— Проверять будем? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, а не как вопрос, который хочется забрать обратно.

— Думаю, нет, — Антонов чуть наклонил голову, вглядываясь в темноту, будто пытался разглядеть не просто огонёк, а всё, что пряталось за ним. — Видишь впереди указатель?

Я всмотрелся в серую мглу. Метрах в тридцати от нас из темноты проступал ржаво‑синий прямоугольник. На нём, едва читаемые, белели буквы: «Сахарная Головка 5», а под ними — «пос. Октябрьский 8».

— Вижу, — выдохнул я.

— Дальше‑то что делать будем? — снова заговорил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от мысли, что придётся принимать решение. — Через Сахарку пойдём? Так тогда мы как раз на этот огонёк и выйдем, Антонов!

— Не дрейфь, — коротко бросил Антонов, и в этом «не дрейфь» было не пренебрежение, а попытка удержать нас всех на плаву. — Пройдём. И к тому же не обязательно, что там опасность. Может, жители городка так спасаются: забрались повыше, сидят тихо, как мыши, и боятся лишний раз чихнуть.

— Ага, и костерок развели, чтобы твари разные в гости заходили, — буркнул Валерка, но уже не с прежней бравадой, а скорее чтобы прогнать липкий холодок страха, который подбирался к горлу. — Мол, заходите, дорогие, у нас тут тёплый приём и нервы на исходе!

Антонов едва заметно усмехнулся — так, что это почти не было заметно, но я увидел.

— Это точно, Валер, ты прав, — тихо согласился он. — Тогда у нас нет другого варианта, кроме как обойти и не лезть туда. Меньше знаем — крепче спим. Всё, ходу.

Мы поднялись с земли, стараясь не скрипеть суставами, не звякнуть металлом, не выдать себя даже шорохом. Двигались на полусогнутых, прижимаясь к остаткам прошлого мира — к стенам, к обломкам, к любой тени, которая могла нас спрятать.

Впереди лежал городок с этим странным, почти детским названием — Сахарная Головка. До него, если верить указателю, было ещё пять километров. Пять километров по открытой местности, где каждый шаг отдаётся в груди, а тишина кажется слишком громкой.

Утро было не за горами. И вместе с ним просыпался этот враждебный мир: скоро на охоту могли выйти пискли, или ещё какая‑нибудь тварь, у которой нет имени, но есть когти и голод. Нам нужно было добраться до Сахарки как можно быстрее и укрыться в ближайшем доме, в любом строении, хоть в полуразрушенном подъезде, хоть в подвале — в любом месте, где над головой будет крыша, а вокруг — стены. Пусть даже они будут держаться на одной гордости.

***

— Лёха, смотри, — позвал меня Антонов тихо, но с той особенной сдержаностью, с какой сообщают о чём‑то неприятном, но давно ожидаемом. Я подошёл, присел рядом и проследил за его взглядом.

Метрах в сорока, на склоне, залитом мутным предрассветным светом, две фигуры склонились над третьей. Сначала я не понял, что вижу — просто тёмные силуэты, грязные, неуклюжие, будто кто‑то слепил их из гудрона и забыл придать форму. Они двигались рывками, жадно, методично, и только когда один из них поднял голову, я разглядел: череп, обтянутый чёрной, блестящей кожей, проваленные глазницы, пасть, из которой капало что‑то густое и тёмное. Они ели. Ели с той сосредоточенной, животной основательностью, от которой спина холодеет, а ноги становятся ватными.

— Это ещё кто такие? — спросил я, и голос мой прозвучал так, будто кто‑то другой говорил моими губами.

— Мазутники, — Антонов даже не вздрогнул. Произнёс это слово так, как произносят название знакомой улицы: без удивления, без ужаса, с той спокойной деловитостью, которая бывает у людей, повидавших достаточно, чтобы перестать удивляться. — Да, точно, они. Видишь — чёрные, и блеском отдают? Как свежая битумная лужа.

Я кивнул. Твари действительно блестели — не мокрым, жирным блеском, а каким‑то неестественным, индустриальным, будто их тела были покрыты не кожей, а слоем мазута, который никогда не высыхал.

— Не бойся, можешь говорить, — Антонов чуть повернул голову в мою сторону, но глаз с тварей не свёл. — Они глухие. Обоняния нет. Совсем. Носом не чуют, ушами не слышат — даром, что уши здоровые, как локаторы. Но зрение… Вот зрение у них — это да. Видят далеко, чётко, и если попадёшь в их поле зрения — всё, ты не человек, ты обед. Хорошо, что мы со спины к ним вышли.

Он говорил ровно, без пауз, без лишних слов — так говорят о чём‑то привычном, о чём‑то, что уже стало частью жизни, хотя никогда не должно было ею стать. Будто не в первый раз видел, как мазутники жрут своего, и не в последний, скорее всего.

— А жрут‑то кого? — спросил я, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища.

— Своего и жрут, — ответил за Антонова Валерка. Он лежал рядом, подперев голову рукой, и смотрел на происходящее с выражением человека, которому подали в ресторане испорченное блюдо. — Сегодня, видать, охота не задалась. Ну и завалили самого слабого. Эдакий мазутничий корпоратив: «Товарищи, в связи с тяжёлой экономической ситуацией обедаем сегодня в формате buffet, и главное блюдо — наш коллега Валера из отдела продаж».

Я тяжело сглотнул. Ком подкатил к горлу, и я не сразу смог его протолкнуть. Потому что это было мерзко — не просто мерзко, а той особенной, въевшейся, всепоглощающей мерзостью, от которой не спасает ни опыт, ни привычка. Я, сталкер, прошедший через десятки рейдов, видевший вещи, от которых нормальному человеку стало бы плохо на всю жизнь, стоял и смотрел, как два существа, ещё недавно, может быть, ходившие на двух ногах и носившие имена, пожирали третьего — такого же, как они, — и не чувствовали ничего. Ни вины, ни голода в человеческом смысле, ни жалости. Просто ели.

И в голову полезло то, что не должно лезть в рейде: мысли. Мысли о том, что люди просрали целый мир. Не твари, не радиация, не природа — люди. Сами. Разрушив всё живое и неживое, оставив после себя жалкую кучку себе подобных, они устроили на Земле плацдарм для вот таких существ, которые просто жрали друг друга. А ведь могло всё быть иначе.

— Лёха, чего задумался? Уходим, — Антонов тронул меня за плечо. Не резко, без суеты — просто вернул в реальность привычным, твёрдым прикосновением.

Я моргнул, выдохнул и двинулся следом.

Мы обошли мазутников быстро и аккуратно, держась наветренной стороны, хотя Антонов и сказал, что обоняния у них нет — на всякий случай, потому что «на всякий случай» в этом мире стоило дороже любых правил. Через некоторое время из предрассветной мглы проступила табличка: «Сахарная Головка». Буквы были тусклые, потрескавшиеся, но ещё читаемые, будто сама земля не хотела забывать название, которое кто‑то когда‑то дал этому месту с надеждой на сладкую жизнь.

Светало.

Небо из чёрного стало тёмно‑синим, потом серым, будто кто‑то медленно, слой за слоем, снимал с него темноту. Мы шли по узкой улочке, по сторонам которой стояли небольшие одноэтажные домики, а среди них изредка встречались настоящие коттеджи, напоминавшие маленькие дворцы с облупленными фасадами и пустыми окнами. Улица была пуста. Ни одного живого существа, ни одного лишнего звука, кроме ветра, который гулял между домами и гнал по асфальту клочки мусора, будто это были остатки чьего‑то письма, которое никто уже не прочтёт.

В выбитых окнах чернела темнота — густая, тягучая, почти осязаемая. Стоило заглянуть туда, и казалось, что внутрь входишь и больше не выходишь: она не просто прятала то, что осталось за ней, а затягивала, держала, не отпускала. Заваленные каменные и металлические заборы давно перестали ограждать чьи‑то приусадебные участки — теперь они ограждали только пустоту.

Чуть дальше, возле одного из домов, мы увидели остов брошенной машины — прогнивший, покосившийся на одну сторону, будто он устал стоять и решил прилечь. Внутри, на переднем пассажирском кресле, сидел скелет человека в лохмотьях. Череп чуть наклонён, будто его хозяин задремал и так и не проснулся, а лохмотья одежды держались на костях только из упрямства.

— Да быть не может, чтобы он тут двадцать лет просидел! — возмутился Валерка, наклонившись к окну. — Тут даже тумбочки из IKEA двадцать лет не выдерживают, не то что скелеты! Мазутники или ещё кто давным‑давно утащил бы. Вместе с креслом и магнитолой.

— Это и так понятно, — спокойно прокомментировал Антонов, не сбавляя шага. — Залётные или местные удрать хотели, да не смогли по какой‑то причине. Бросили машину, а его — некуда было тащить. Или некому. Бывает.

— «Бывает», — передразнил Валерка, но тихо, без обычной бравады. Он постоял ещё секунду, глядя на скелет, потом отвернулся и догнал нас. — Ладно, хоть кресло удобное. Человек и после смерти в комфорте.

— Жуткий городок, — тихо произнёс я, осматривая другие дома. Их пустые окна смотрели на нас, как сотни немых свидетелей, знающих что‑то, чего мы не узнаем никогда. — Неужели они все от радиации вымерли тут?

— Вряд ли, Лёха, — Антонов чуть обернулся, но шёл не останавливаясь. — Точно знаю, что человек пятьдесят в Ахтиаре живёт, а остальные… В Шампаны, видимо, перебрались. А может, и от радиации… Ну, того.

Он не договорил. В его голосе не было ни жалости, ни горечи, только констатация факта, от которой почему‑то было тяжелее, чем от любого надрыва.

Вскоре мы вышли на перекрёсток. Посреди дороги, словно попавшие в аварию и брошенные хозяевами, стояли множество ржавых и сгнивших машин — одна на другую, бампер в бампер, будто в последний момент все пытались уехать и не смогли. Мусор, битое стекло, обломки мебели — всё это было свалено в одну кучу, и над ней кружила стая огромных чёрных ворон. Они то опускались, то снова взлетали, и в их хриплых криках было что‑то похожее на спор: кто‑то доказывал что‑то, а кто‑то не соглашался. Жизнь, пусть и в таком виде, продолжалась.

Уходящая вправо дорога вела к тем самым пятиэтажкам, в окне которых мы видели огонёк. Налево лежал путь к Штурмовому.

Мы свернули налево

Дорога к Штурмовому тянулась вперёд, будто сама не верила, что куда‑то ведёт. По обеим сторонам — всё те же пустые дома, брошенные машины, горы мусора, сваленные в бесформенные холмы. И ни души. Ни единого шороха, ни следа, ни намёка на жизнь. Городок был мёртв — настолько мёртв, что тишина здесь звучала громче любого крика.

А ведь по всем законам этого нового, искалеченного мира мы должны были встретить тут хоть кого‑то: пару злобных тварей, мутировавших лисиц, хотя бы свору одичавших собак. Но нет. Никого. И от этого становилось не спокойнее, а наоборот — тревожнее. Будто сама пустота была здесь не случайной, а нарочитой, как затишье перед ударом. Кто знает, может, это и было счастье… а может, предупреждение: в городе живёт нечто настолько ужасное, что даже мазутники обходят его стороной. Загадка. И мы шли по ней, как по минному полю, стараясь не наступать на тишину.

Я шёл впереди, будто сам невольно взял на себя роль ведущего — не потому что был главным, а потому что именно мне сейчас хотелось говорить, заполнять эту давящую пустоту хоть какими‑то словами. По дороге я не переставал смотреть по сторонам, разглядывая дома, в которых когда‑то жили люди. Они заботились о них: разводили цветники, сажали сады, делали пристройки, чинили крыши. Вечерами собирались семьями, ужинали, делились новостями, спорили, смеялись, строили планы. А теперь эти дома стояли брошенными, наполовину разрушенными, никому не нужными. Их жильцами стали крысы да мазутники, шарящие по углам в поисках чего‑то, что можно сожрать или утащить. И эта перемена была страшнее любой твари: не разрушение убило город, а забвение.

— Лёха! — позвал меня Антонов. Голос его прозвучал тихо, но твёрдо, как всегда, когда он хотел, чтобы слова не улетели в пустоту, а дошли до адресата. — Как думаешь, что всё‑таки наши услышали там, когда сигнал поймали? Да и откуда он мог прилететь?

Я подошёл ближе, остановился рядом, всмотрелся в его лицо, будто в нём мог найти ответ, которого не было в эфире.

— Понятия не имею, дружище, — ответил я, пожав плечами. — Но кажется, не сильно издалека. В рацию, тем более в такую древнюю, как наша… Думаю, пару, может чуть больше километров от места приёма. Из Голландии, например.

— Из Голландии? — переспросил Валерка, будто я только что назвал координаты на Луне.

— Да, из Голландии, — спокойно повторил я. — Универ там был раньше. Учился в нём…

— Так ты у нас профессор? — тут же перебил меня Валерка и фыркнул, будто услышал самую смешную шутку за последние пять лет.

— Да какой там! — я улыбнулся, и эта улыбка вышла немного грустной, но настоящей. — Отучился всего два года, да забросил потом. А через год война случилась. Вот и весь профессор.

— Хорошо, а ты хорошо помнишь местность в универе своём? — снова заговорил Антонов, не обращая внимания на Валеркину шутку. Для него сейчас было важно не смеяться, а понимать, куда мы идём.

— Да отчего ж не помнить? — ответил я. — Как свои пять пальцев… Только это… — я на секунду запнулся, собираясь с мыслями.

— Что такое ещё? — тут же подхватил Валерка. — Только не говори, что ты зачётку дома забыл! — и он снова хохотнул, но смех его прозвучал не зло, а как попытка стряхнуть с себя тяжесть этого мёртвого города.

— Да нет! — я снова улыбнулся, уже чуть шире. — Чтоб в «Галошу» попасть, через склады ГСМ топать придётся, как раз сразу после «Миру — Мир», а там, я так думаю, тварей развелось…

— Вполне вероятно, — спокойно кивнул Антонов. — Может, одна из них и шугнула тогда наших.

— В «Галоше» тоже могут лазить всякие… — продолжил я. — Универ прямо на берегу бухты располагался, и выход из воды удобный был. А как мы помним из рассказов Сергеевича, морские твари уж очень полюбили на сушу выходить погулять, а некоторые и вовсе к поверхностной жизни адаптировались. Место‑то шикарное. Огромное здание университета послужит прекрасным местом для жизни, а старинный подземный городок, который я уже и не помню, откуда там взялся, тем более всем гнёздам гнездо. Бродили мы там как‑то с однокурсниками, заблудиться можно. И темень… До сих пор мурашки по коже, если вспомнить.

— А вдруг там выжившие есть? — перебил Антонов, и в его голосе прозвучало не столько предположение, сколько надежда, которую он старался не показывать, но не мог спрятать.

— Может быть… — я кивнул. — Они и могли тот сигнал послать. Под зданием универа этаж был, глубоко. А может, два — я точно не знаю. Легенды всякие ходили. Говорили, что там даже подводная лодка стоит. Вот как…

Пока я рассказывал, мы и не заметили, как вышли за пределы Сахарки. Теперь по обе стороны дороги лежало голое чёрное поле — будто кто‑то выжег здесь всё до основания и не дал земле шанса на восстановление. Справа, вдалеке, виднелась бело‑серая скала, а под ней — выжженные остатки леса, похожие на чёрные кости, торчащие из земли. Ещё дальше, напротив белой скалы, была другая — она выглядела так, будто её взорвали изнутри: по сторонам лежали огромные каменные глыбы, которые даже с такого расстояния казались гигантскими, словно осколки какого‑то древнего, забытого мира.