Крэйд 2: алхимик

Глава 2

Когда метка на двери пишет «НАРУШЕНА», это обычно означает, что у тебя сейчас либо крадут вещи, либо пытаются воткнуть нож туда, где у тебя лежит спина.

Я вскочил, накинул первое, что попалось под руку, — длинную рубаху, ещё сыроватую после стирки, — и подхватил рунический нож.

В коридор я выскользнул тихо. Не бегом. Бег хорош, когда ты хочешь сообщить противнику, где именно тебя удобнее встретить.

Моя дверь была приоткрыта.

Я задержал дыхание, толкнул её плечом и вошёл.

В комнате стояла служанка. Молодая, с ведром у ног и охапкой чистого белья на руках. Она как раз расправляла простыню на кровати и выглядела не как вор, а как человек, который очень не хочет, чтобы на него сейчас заорали.

Потом она увидела меня. Нож. Рубаху. Лицо.

— Система… — выдохнула она и чуть не выронила бельё.

Так обычно не играют. Так пугаются по-настоящему.

Я опустил нож остриём вниз.

— Тихо, — сказал я. — Кто тебя сюда послал?

— Хозяин, господин, — выпалила она. — Сказал перестелить. Для дорогого гостя.

«Дорогого».

Хорошее слово. Особенно когда у тебя под ногтями ещё пыль с дерева, на котором ты недавно чуть не сдох от жажды.

Я выдохнул.

— Ладно. Извини, что напугал.

Она осторожно кивнула, не сводя глаз с ножа.

— Я не знала, что вы в комнате, — сказала она уже тише. — Мне дали ключ и велели быстро всё сделать.

— Понял, — сказал я. — Доделывай. Только в следующий раз сначала стучи. И входи, только если я отвечу.

Она моргнула. Видимо, в её картине мира богатые гости так себя не вели.

Это прозвучало суше, чем я хотел. Но если ты однажды просыпался с ядом в крови, вежливость начинает проигрывать осторожности.

Служанка, к счастью, оказалась не из спорщиков. Она быстро расправила простыню, поправила покрывало и забрала ведро. Выскользнула в коридор. Шаги застучали по лестнице вниз.

Я постоял ещё несколько секунд, слушая обычные звуки постоялого двора: голоса из общей залы, стук посуды, чей-то смех, запах жареного мяса. Потом сел на край кровати и посмотрел на пальцы.

Они дрожали.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Ещё немного, и ты начнёшь устраивать засаду на прачек.

Я перевёл взгляд на дверь.

На замок. На то, как славно сработала Секретка.

И сразу стало понятно, почему навык называется не «Охрана комнаты», а именно «Секретка». Для тайника этого навыка достаточно: заметить вскрытие раз во много дней. Для двери в жилом доме не очень подходит: один раз сработала, и следующую метку я смогу повесить только часов через двадцать с лишним.

Я ещё раз осмотрел комнату: окно, щели, пол, углы, сундук, вещи. Ничего. Ни следа торопливого обыска, ни чужой грязи, ни сдвинутой сумки.

Значит, входили не ради кражи.

«Дорогой гость».

Что ж. Возможно, мне и вправду стоит на время оставить паранойю диких земель и стать «дорогим гостем».

Королевство Аренхольд не только было соседним с моим родными королевством Арнавальд, но и было очень похожим: по языку, обычиям, государственному устойству. Думаю, что если начну выглядеть приличным человеком - тут можно затеряться.

Первые дни я занимался тем, чем нормальные люди обычно занимаются без торжественных клятв и внутренней подготовки: ел, спал и приводил себя в человеческий вид.

С едой всё было просто. Организм после диких земель не спорит с разумными решениями. Он просто требует мясо, хлеб, кашу, соль, горячий бульон и побольше всего сразу.

Со сном было хуже.

Я засыпал в чистой постели, под крышей, с запертой дверью, а просыпался от каждого шороха так, будто кто-то уже тянется к моему горлу. Тело не верило в гостиницы. Тело верило, что стоит закрыть глаза — и кто-то тут же начнёт жевать тебе ногу.

Быт возвращается в жизнь тихо, как вор.

Следующим шагом я решил вернуть себе приличный вид. Деньги на это у меня были.

Сто двенадцать Печатей — эквивалент золотых монет, только системными деньгами. Сумма по местным меркам очень приличная. Не «жить как князь», конечно, но лавку, хороший дом или несколько лет спокойной жизни без тяжёлой работы на неё купить было можно. А лут с двух драконидов, который я ещё даже не трогал, стоил в разы больше.

Чтобы не ходить по рынку с одними системными переводами, я сходил к менялам при караванном дворе.

Там всё было устроено солидно: решётка, стол, двое скучных мужчин.

Я обменял часть Печатей на пять золотых.

Системные деньги нравились мне больше. Их труднее отобрать, труднее потерять по глупости, труднее подделать и вообще они ведут себя куда предсказуемее обычных монет. Но звонкое городское золото иногда полезнее.

Мне всё ещё было привычнее считать каждый медяк так, будто завтра я снова останусь с ножом, котелком и сомнительными перспективами. Но здесь, среди людей, выглядеть беднее, чем ты есть, иногда опаснее, чем выглядеть богаче.

Начал я с цирюльника.

Нашёл самый ухоженный дом с самой заметной вывеской и не ошибся. Внутри обнаружился сухой мужик с острым взглядом и руками человека, который зарабатывает не красотой, а опасным железом возле чужого горла.

Он окинул меня взглядом и спросил:

— Давно не стриглись?

— Давно, — ответил я. — У меня была... своеобразная школа парикмахерского искусства. С ножом в качестве основного инструмента.

Цирюльник не улыбнулся.

Через четверть часа из зеркала на меня смотрел человек, с кем уже можно было обсуждать дела, а не только предлагать помыться снаружи, прежде чем входить. Честное слово, такая стрижка должна накладывать свой собственный баф, типа “+ 5 к привлекательности”. На худой конец “-50% к подозрительным взглядам”.

Потом была одежда.

В Тальвике не нашлось настоящего портного, который шил бы на заказ, но нашлась лавка с мастерской, где умели подгонять дорогую одежду так, будто её шили прямо на владельце. Мне нужна была одежда, которая не бросалась бы в глаза, но цену которой оценили бы понимающие люди. Одежда из дорогих тканей и хороших материалов из лута монстров.

Хозяйка была женщиной лет сорока, с цепким взглядом и тем выражением лица, какое бывает у людей, которых уже пытались обмануть все возможные сословия.

Я поздоровался и сказал:

— Мне нужны два дорожных комплекта и один городской. Нижние рубахи — из тонкого белёного льна, чтобы ткань ложилась гладко, а не стояла коробом. Верхние — из сильвара, но не парадного: матового, дымчатого, без яркого отлива. Для дороги — тёмный камлот хорошего кручения, чтобы ткань держала складку и не выглядела дешёвой даже после дороги. Тёплая подкладка — лёгкая шерсть и бархатник по вороту и по внутренней кромке плаща: ровно столько, чтобы вещь чувствовалась дорогой раньше, чем собеседник осознает почему именно. Пуговицы — тёмный рог, гладкий, без резьбы. Ремни и отделка — мягкая тонкая кожа. И плащи — один полегче, один под холод, оба с алхимической пропиткой, чтобы дождь сходил с них, как с хорошей крыши.

Она молча слушала.

— И сапоги, — добавил я. — Две пары. Одни — городские, мягкие, тихие. Вторые — дорожные, но не грубые, а такие, в которых можно войти и в дом городского главы, и в седло. Если это делаете не вы, пришлите ко мне мастера, который понимает разницу.

Вот теперь она оглядела меня внимательно.

Сначала куртку.

Потом руки.

Потом лицо.

Вид у меня был всё ещё тот ещё: загар, сбитые костяшки, старая рейдерская одежда, шрамы, недосып. Человек вроде бы просит как дворянин, а выглядит так, будто вчера спорил с болотом и проиграл.

— Это будет дорого, — произнесла она.

Я достал золотую монету и положил на прилавок спокойно, ставя точку в разговоре.

— Я на это и рассчитывал.

Она кивнула.

— Тогда слушайте внимательно. Лён — да. Камлот — да. Сильвар — тоже можно, но лучше взять дымчатую нить.

— Почему?

— Сильвар красив, пока к нему не прикоснулась игла. После первой серьёзной переделки начинает помнить каждый прокол и на сгибах выдаёт мастера, как плохой лжец — сам себя. Но матовая, дымчатая нить — другое дело. Ее можно подогнать под вас.

Это уже было похоже на разговор со специалистом.

— И что вы предлагаете?

— Я бы сделала так, — сказала она. — Городской комплект: рубаха из лучшего льна, сверху — дымчатая нить на мягкой основе, без холодного блеска, только с глубиной в складке. Дорожные — из южного камлота; он держит спину, не мнётся от седла и хорошо садится по фигуре. На тёплом плаще дам бархатника по внутреннему вороту и узкой кромке: снаружи это почти не видно, но человек, который знает цену вещам, поймёт всё с одного касания. Пропитку сделаю алхимическую, никакого воска и смолы; ткань останется живой, не станет хрустеть, как солдатская накидка. И если всё посадить как следует, выйдет именно то, что вам нужно.

Я прикинул её слова.

Она не пыталась продать мне самое дорогое.

Она пыталась продать мне то, с чем к ней не придут ругаться через два дня.

— Хорошо, — сказал я. — Делайте так, как сделали бы для человека, которого хотите удержать в числе постоянных клиентов.

Хозяйка хмыкнула.

— Вот это уже разговор.

Дальше началась нормальная работа: мерки, образцы ткани, спор о длине плаща, спор о ширине манжета, ещё один спор о вороте. С сапогами она тоже не подвела: послала мальчишку за мастером, тот пришёл сам, снял мерку и молча утащил дощечку с размером.

В итоге я заказал два хороших дорожных комплекта, одну тёплую смену на осень и плащ, в котором можно было выглядеть человеком, а не ожившей жалобой на климат.

В прошлой жизни я бы выл от ужаса при мысли, что девяносто серебряных можно превратить в одежду.

Сейчас это были не траты. Это была маскировка.

После этого я зашёл к торговцам, которые возят рейдерскую амуницию через караванщиков, и заменил совсем уж убитую часть снаряжения.

Торговец взял мою старую куртку, повертел, изучил швы и заплаты, как опытный лекарь изучает особенно запущенного пациента, и сказал:

— Вам нужна не новая куртка. Вам нужен десяток вооружённых людей, которые будут спать посменно.

— Когда у вас появится такая услуга, обязательно пришлите цену.

Он фыркнул и подобрал мне новый комплект попроще: крепкая кожа, хорошие швы, нормальные застёжки, много карманов, без красивостей и с правильной злостью к жизни. И пообещал поискать что-то качественнее, когда придёт следующий караван.

Уже к вечеру я проходил мимо казармы стражи и увидел доску объявлений.

Там висели обычные городские бумаги: «разыскивается», «награда», «не пить воду из этого колодца», «пропала коза» и ещё несколько важных сообщений.

Я остановился.

Меня могли искать.

И даже сюда, в соседнее королевство, могли прислать людей, если в герцогстве решили, что я стою хлопот.

А я, разумеется, назвался охотникам настоящим именем.

Ошибка простительная человеку, который неделю вёл позиционную войну с кошкой под деревом. Люди вообще прощают собственные ошибки охотнее чужих.

Я постоял ещё секунду, потом пошёл дальше: пора было перестать откладывать очевидное.

Я направился в храм.

Храм в Тальвике был без вычурности, но очень ухоженный. Камень, ровные линии, запах воска и трав. Здесь явно любили порядок и не любили тех, кто путает святилище с рынком.

Едва я переступил порог, на краю сознания мигнул привычный дневной текст:

ПОЛУЧЕН БАФ: Воодушевление

Силы расходуются медленнее.

Характеристика 'мудрость' +1.

Длительность - 1 час.

Я прошёл дальше, к обелиску.

В сумке лежало то, что я собирал последние месяцы в диких землях. После происшествия в номере «Золотой Купели» самое ценное я предпочитал держать при себе. Сейчас у меня было:

- одна пластинка навыка;

- шесть пластинок опыта, от десяти до семидесяти тысяч;

- три пластинки опыта навыка;

- два ядра драконидов и ещё несколько ядер помельче;

- лёгкий магический лут, который имело смысл тащить на себе.

В этом наборе всегда чувствовалась одна неприятная мысль: большую часть добычи я всё равно бросил в диких землях. Мне ни за что не вынести из диких земель всё, что я добыл. Поэтому то, что когда-то казалось безумно ценным, я бросал на месте, даже не прятал в тайники: сомнительно, что я когда-то вернусь за этим.

С другой стороны, я и так вынес с тех драконидов то, за чем герцогские отряды ходят подготовленными группами, с дорогими расходниками, отдельными носильщиками и красивыми словами вроде «слаженной смены». Мне досталось это одному. Грех жаловаться.

Главное было в другом. Пластинки опыта для меня почти бесполезны: «ошибка» режет их в сто раз. А вот пластинка навыка округлениями не интересуется.

Новый навык — это новый инструмент. Я приложил пластинку к обелиску.

Интерфейс мигнул.

НАВЫК

Взгляд охотника ур.1

Эффект: с некоторым шансом вы сможете увидеть слабое место в защите монстра.

Стоимость: 15 маны (влияние: уровень навыка, интеллект)

Шанс срабатывания: 1% (влияние: уровень навыка, восприятие)

Радиус: 10 шагов (влияние: интеллект, восприятие)

Откат: 48 часов (влияние: уровень навыка, восприятие)

Ограничения:

Работает только на монстров.

Требует зрительный контакт.

Работает только на живых монстрах.

Может не сработать при определённых особенностях монстров.

Может не пояснять какого рода слабость.

Имеет прочие скрытые ограничения.

Я перечитал описание дважды.

— Да, прекрасно, — пробормотал я.

Это был не абсолютный навык и даже не тот редкий дар, которому радуются у обелиска всем храмовым двором. Обычный рабочий инструмент: пообещать пользу, потом выставить условия, а внизу мелким шрифтом напомнить, что Система никому ничего не должна.

Один процент.

Раз в два дня.

Подойти к монстру почти вплотную, смотреть на него и надеяться, что именно сегодня Система решит побыть полезной.

Если прикинуть грубо, получить информацию от навыка мне удастся примерно раз в год: триста шестьдесят дней, раз в два дня - сто восемьдесят использований в год, один успех из ста. При условии, что я буду постоянно в рейде и постоянно подставлять лицо под чужие зубы с десяти шагов.

Я невольно вспомнил Секретку.

Тогда я посмотрел на одно слово в названии и решил, что это просто удачный бытовой навык. Полезный, фронтирский, не больше. Но ведь и «Секретка» называлась одним словом, а обычно навыки именовались двумя. Похоже, однословные попадались реже.

Повезло.

Для меня новые навыки вообще были делом рискованным. Какой-нибудь пассивный навык на регенерацию, «естественную защиту» или внутренний обогрев мог однажды превратить Инверсию из главного преимущества в петлю на собственной шее. Стоит ли рисковать ради навыка, который раз в год великодушно сообщит мне, что у монстра, оказывается, есть слабое место?

Ответа у меня не было.

Поэтому я убрал мысль в сторону.

Ещё через два дня мне принесли заказанные вещи.

Сначала в номер подняли свёртки из лавки одежды. Потом явился мальчишка от сапожника. Потом ещё раз пришёл человек с аккуратно сложенным плащом.

Я оделся и встал перед зеркалом.

Получилось странно.

Лицо всё ещё было моим: худое, загорелое, с внимательным неприятным взглядом человека, который привык сначала искать выход, потом удобное место для ножа и только потом уже мебель. Костяшки на руках оставались сбитыми. Ладони — шершавыми. Руки рейдера.

Но одежда была уже другого толка.

Тёмный камлот сидел строго и спокойно. Лён лежал ровно. Плащ не делал из меня дворянина, зато делал человеком, про которого проще подумать «на всякий случай уступлю дорогу», чем «давай-ка его подвинем».

Выглядел я теперь не как местный, но и не как беглый оборванец. Скорее как человек, который много ходил в плохих местах, но давно понял цену хорошей ткани и чужому времени.

Это меня устраивало.

Следом я зашёл к писарю. Писарь сидел в маленькой конторе у площади, среди чернильниц, песка, свёрнутых листов и запаха бумаги, который бывает только там, где чужие слова превращают в вещи, имеющие последствия. Я заказал у него три текста.

Главное из них было письмом:

«Господину Нарберту, заместителю главы Тальвика.

Прибыв в ваш город после долгого пути, считаю правильным засвидетельствовать уважение местной власти и просить о краткой аудиенции в удобное для вас время.

Крэйд.»

К письму я добавил небольшой запечатанный подарок: магический коготь из своего лута. Не роскошь и не взятка. Просто достаточный знак того, что пишет не нищий и не идиот.

Дом заместителя главы оказался ровно таким, каким и должен быть дом человека, который живёт при власти, но сам властью не размахивает: добротный, чистый, без показной роскоши и с двумя людьми у ворот, которые смотрели внимательно, но без желания немедленно кого-нибудь бить.

Слуга принял письмо и подарок с той невозмутимостью, какую воспитывают в людях годами.

— Передайте господину Нарберту, что ответа я буду ждать в «Золотой Купели», — сказал я.

— Будет передано, господин.

Я кивнул и ушёл, не пытаясь выжать из него ни слова больше. Люди такого рода болтают только по собственной ошибке.

Оставалось ещё одно дело.

Алхимическая артель.

Артель занимала длинный каменный двор у боковой улицы. Один навес был забит сушильными рамами с травами и полосами какой-то шкурки. Под другим стояли бочки, ящики и корзины с сырьём. Внутри главного помещения каменные своды ложились на широкие арки, в нишах до потолка теснились бутылки и банки, а вдоль стены тянулись столы для резки, ступы, весы, медные трубки, стекло, котлы, печи. От дальней печи шёл ровный жар, и в этом медном свете дерево, стекло и латунь казались почти нарядными, если не считать запаха спирта, трав и мокрой золы.

Работа шла сразу в нескольких местах.

Двое мальчишек мололи что-то в тяжёлых каменных ступах с лицами каторжников.

Одна женщина перебирала сухие корни так быстро, будто играла с ними в какую-то только ей понятную игру.

У дальней печи сухой старик следил за высоким медным котлом, не глядя ни на кого и всем видом показывая, что если его сейчас отвлечь, то чей-то день станет хуже.

А у входа меня встретила девушка лет семнадцати, в зеленом платье и с пятнами реактивов на рукавах.

— Вам готовое или заказ? — спросила она.

— Разговор, — ответил я.

Она быстро скользнула взглядом по плащу, рукам и лицу.

— С кем именно?

— С тем, кто принимает решения.

— Подождите, — сказала она и ушла внутрь.

Подозреваю, будь я в рейдерской одежде, этот разговор был бы сильно сложнее. Вернулась она быстро.

— Идите за мной.

Я прошёл через главный зал дальше, туда, вглубь помещения. За внутренним столом, заваленным записями, высушенными стеблями, пластинами слюды и тремя вскрытыми коробками с порошками, стояла женщина. Сухоплечая. Лицо резкое, собранное. Тёмные волосы убраны назад кое-как, и у виска уже вилась заметная седая прядь. Брови будто выгорели почти добела. Пальцы и запястья в старых ожогах. Поверх простой светлой рубахи — тёмный рабочий передник, давно проигравший войну реактивам.

Женщина подняла голову.

— Сольва, — представилась она так, будто этого было достаточно для любого разумного разговора.

— Крэйд.

Она слегка кивнула.

— Чем могу быть полезна, господин Крэйд?

— Полагаю, — ответил я, — что в артели вашего размера держат не только ступы и котлы, но и книги. Я в городе временно, но, вероятно, задержусь до холодов. Хотел бы занять это время с пользой и немного подтянуть знания алхимии.

Сольва просто смотрела.

— И что именно вы хотите от меня? — спросила она.

— Доступ к книгам. Разумеется, в те часы, когда это никому не мешает. И возможность время от времени задавать вопросы, если я не сумею понять что-то из записей сам.

Она отвела взгляд к моим рукам, потом снова к лицу.

— Если вы хотите учиться, — сказала она ровно, — в таких случаях обычно поступают в ученики. Начинают с пола, мешков и резки корней. Потом допускаются к ступе. Ещё позже — к огню. А книги идут после того, как человек успел испортить хотя бы достаточно сырья, чтобы начать ценить чужие записи.

— Разумный порядок, — согласился я. — Но он рассчитан на людей, которые собираются зарабатывать этим всю жизнь. А меня интересуют только знания.

— Допустим, — сказала Сольва. — И почему мне это должно быть интересно?

— Я готов заплатить.

— Один золотой, — ответила она. — И это только за то, чтобы я вообще начала рассматривать такую возможность.

Вот это уже начало диалога.

— Понимаю, — сказал я. — Вы назначаете цену не за полки с книгами. Вы хотите убедиться, что у меня достаточно денег и мне не придёт в голову потом отбивать расходы мелочной торговлей прямо у вас под носом.

— Но один золотой, — продолжил я после короткой паузы, — не может быть ценой за доступ к библиотеке. Это цена за проверку моих намерений. В таком случае я предпочёл бы дать вам более убедительное доказательство.

Сольва чуть наклонила голову.

— Слушаю.

— Я сделаю у вас большой и сложный заказ. Такой, что он сам по себе убедит вас в моей платежеспособности. Сроком на полгода. Пока вы будете над ним работать, я буду пользоваться библиотекой. Вам — деньги и работа. Мне — знания.

— И что это за заказ?

Я достал из внутреннего кармана сложенный лист — заготовленный ещё у писаря.

Сольва развернула его и принялась читать.

Список был не из тех, что обычно приносят алхимикам: усиливающие составы без резкого запаха и без цвета, будто сделанные не для людей, а для тварей; яды короткие и злые; ослабляющие составы на себя — наоборот, долгие, растянутые, не обязательно сильные, но работающие часами; противоядия — только мгновенные, без постепенного «выведения», чтобы яд обрывался сразу, а не ослабевал понемногу.