Четыре на каждом углу
В таком расположении духа она и закрывала дверь квартиры, а потом чуть задержалась на пороге подъезда, позволяя глазам привыкнуть к яркому солнцу. Деревянная дверь с глухим стуком захлопнулась за спиной, отрезая прохладу лестничных пролетов. Катя сделала глубокий вдох. Ей нравилось выходить заранее, чтобы иметь возможность не спеша пройтись, впитывая утреннюю прохладу, пока город ещё не начал шуметь на полных оборотах, до того, как школьники начнут штурм своей альма-матер. В эти ранние минуты улицы принадлежали только ей.
Сегодня сумка оттягивала плечо — она была непривычно объемной и тяжелой. Конспекты и учебники, которые Катя штудировала последние недели, хоть и были увесистыми, но места занимали меньше. Поставив сумку на скамейку для удобства, она расстегнула молнию и заглянула внутрь. Рука безошибочно нырнула на самое дно и нащупала податливую ткань. Точно, она ведь и забыла про вчерашнюю «розу».
Она достала шарф, развернула, вглядываясь в знакомые сине-белые буквы, невольно представила, как нелепо будет выглядеть этот предмет в сочетании с её сегодняшним образом, и улыбнулась. Шарф пах уличной пылью, табачным дымом и немного — шерстью Бакса. Этот запах мгновенно воскресил кусочек вчерашнего вечера под старым дворовым фонарем, когда Слава, пряча глаза и смущаясь, накинул эту «розу» ей на шею. Катя провела пальцами по бахроме. Зачем она вообще его взяла? Наверное, это была её дань их пацанскому божку.
Мысленно примерив к сегодняшнему ансамблю из блузки и каблуков этот потертый шарф, она невольно улыбнулась абсурдности этой картинки. Что сказала бы математичка, увидев её с таким аксессуаром да ещё в мае? Наверняка поджала бы губы и прочитала лекцию о недопустимости фанатской атрибутики в стенах учебного заведения. «Ты ведь девочка», — Катя почти услышала замечание, произнесенное голосом училки.
«Ну и пусть», — сказала она вслух самой себе, стараясь придать голосу уверенности, и решительно накинула шарф на плечи.
Она зашагала к дому подруги. Каблуки ровно и сухо цокали по щербатому асфальту спального района. Каждый шаг отзывался четким ритмом в утренней тишине. Этот путь был длиннее обычного, но компания Тани обещала избавить её от лишних мыслей, которые все-таки копошились где-то на задворках сознания, напоминая, что игры со взрослым миром редко обходятся без последствий. Вся эта блатная романтика, тюремные письма Грома, дворовые разборки — Катя знала, что не вписывается в этот мир, но и менять его не собиралась. Идя по тротуару, она пыталась уловить собственные ощущения: шарф так и норовил соскользнуть с узких плеч, но не завязывать же его. Приходилось то и дело поправлять его легким, нарочито небрежным движением руки.
«Докатилась, — думала она, чувствуя, как легкий майский ветер шевелит концы ткани. — Шарф в середине мая, да какой! Подумают еще, что я совсем с ума сошла со своими экзаменами». Эта мысль показалась ей такой забавной, что она рассмеялась в голос, привлекая внимание дворника, который перестал мести сухую листву и удивленно уставился на нарядную девчонку в яркой футбольной «розе». Катя лишь выше подняла подбородок и ускорила шаг.
Таня, открыв дверь, замерла. Она застыла прямо на пороге, держа в одной руке пол-ободранного яблока, а в другой — школьную сумку. Её взгляд медленно скользнул по длинным распущенным волосам, опустился к черной блузке и намертво впился в сине-белые шерстяные нити. Она посмотрела на Катю, потом на её плечи, и её рот приоткрылся в немом изумлении. Лицо Тани в этот момент представляло собой уморительную картину: смесь шока, каверзных вопросов и мгновенного осознания того, чья именно вещь сейчас красуется на подруге. Таня знала Спичку слишком хорошо, как и многие на районе, и этот шарф на Кате был равносилен разорвавшейся бомбе. Она явно хотела что-то сказать, но так и не произнесла ни звука, видимо, растеряв от такой наглости весь свой богатый словарный запас. Таня молча обулась, выскочила на площадку, крикнув своим что-то на прощание, и захлопнула дверь. Ей потребовалось пройти целый лестничный пролет, чтобы к ней наконец вернулся дар речи, и весь путь до школы она засыпала Катю многозначительными смешками и толчками в бок.
Они шли через школьный стадион, залитый пронзительным утренним светом, перекидываясь шутками. Длинные тени от футбольных ворот ложились на молодую траву, солнце приятно припекало затылок, и Кате на мгновение показалось, что в такой день ничего не может пойти не так. Весна развернулась вовсю, до свободы оставался всего какой-то месяц, и тяжелый груз будущих экзаменов уже не казался таким пугающим. Подойдой к крыльцу, Таня внезапно остановилась. Возле массивных школьных дверей, выкрашенных коричневой масляной краской, стояла тяжелая, сваренная из толстого листового железа урна. Острым носком туфли подруга элегантно подвинула металлический ящик ближе к Кате, но ничего не сказала, просто внимательно посмотрела ей в глаза.
— А у тебя разве ничего лишнего нет? — наконец спросила она серьезно, кивая на сине-белую «розу» на Катиных плечах, и тут же разразилась заливистым смехом, довольная своей находчивостью.
Катя оценила шутку, улыбнулась: подруга не отягощала себя лишним тактом, всегда говорила то, что думает, но совершенно беззлобно, и её за это любили. Таня зашагала вверх по бетонным ступеням, продолжая что-то весело щебетать про планы на вечер и про то, что на физике их точно заставят писать какую-то самостоятельную, но Катя её уже почти не слушала, упиваясь производимым впечатлением.
Поднимаясь по лестнице, Катя физически ощущала на себе удивлённые взгляды и немые вопросы. Вестибюль школы был заполнен утренним гулом, топотом сотен ног и резким, въедливым запахом хлорки. Знакомые девчонки и парни в коридорах привычно здоровались с ней и вопросительно поднимали брови, но никто ничего не спросил. Сама же Катя искренне забавлялась производимым эффектом. Происходящее казалось ей отлично удавшейся шуткой, веселым карнавалом, где она — главный режиссер. На подходе к кабинету она наткнулась на Мелкого. Он стоял, прислонившись к стене у широкого подоконника, лениво крутил в руках незажженную сигарету и выглядел, как всегда, угрюмо. Тот самый Мелкий, который еще осенью так тихо, постепенно и без лишних слов исчез из её поля зрения. Теперь он стоял один, без Громилы, и это выглядело непривычно.
— Ну, здорова, малая, а чё довольная такая? — процедил он сквозь зубы, даже не пытаясь изобразить подобие приветливости.
Но его взгляд, скользнувший по Кате, вдруг зацепился за шарф. В глазах Мелкого что-то изменилось — блеснула нехорошая, злая искра. Он сразу узнал вещь своего кореша. Узнал сине-белые нити, которые столько раз видел в руках у Спички.
— А-а, ну понятно… — протянул он, и его губы скривились в издевательской усмешке.
Катя улыбнулась шире, надеясь на привычную дружескую перепалку, готовая осадить его какой-нибудь встречной колкостью, но Мелкий вдруг выдал:
— Ты думаешь, ты теперь вся такая особенная, да? Рано радуешься, дура. У него таких, как ты, по четыре на каждом углу, а ты взяла ему и поверила.
Он презрительно фыркнул, словно выплюнул что-то горькое, и повернулся к Кате спиной, демонстрируя полное пренебрежение.
Улыбка мгновенно сползла с лица, оставив на нем застывшую маску. Она даже не пыталась собраться с мыслями для достойного ответа. Земля будто на секунду ушла из-под ног, а шум школьного коридора резко притих, превратившись в глухой, давящий гул. Звонки, смех пятиклассников, хлопанье дверей — всё превратилось в далекий монотонный шум. Шарф внезапно налился тяжестью, он будто стал в десять раз плотнее и начал жечь плечи. Каждая нитка теперь казалась раскаленной проволокой, впивающейся в кожу сквозь тонкую ткань черной блузки. Первым порывом было сорвать его, швырнуть в мусорку, разорвать на мелкие клочья, сжечь. Ей показалось, что все вокруг — и одноклассники, и учителя — слышали эти слова, что все сейчас смотрят на неё с жалостью и насмешкой. К глазам подступали непрошеные слезы. Горло сдавило горьким, удушливым комком. Снимать его было нельзя: утром его видела вся школа, и если сейчас она его уберет, это будет выглядеть как унизительная попытка пустить пыль в глаза, как дешевый понт, который не удался. Да и Мелкому незачем было видеть, что его слова попали в цель. Она сжала зубы так, что заболели скулы, подавила всхлип и, чувствуя себя так, словно идет на эшафот, вошла в класс.
Все уроки превратились в бесконечный, мучительный туман. Время тянулось издевательски медленно, превращая каждую минуту в пытку. Голос учительницы, монотонно бубнившей что-то у доски, казался далёким и неважным. Она на автомате что-то записывала в тетрадь, машинально отвечала на вопросы, когда её вызывали, но внутри её сознания крутилась одна-единственная фраза Мелкого: «по четыре на каждом углу». Эта фраза звенела в ушах, напрочь выжигая все приятные моменты, пережитые за последние месяцы. Неужели её уверенность в честности, ее доверие, ее значимость для Славы были лишь глупой детской иллюзией? Неужели районный сердцеед просто разыграл свою партию, а теперь пацаны смеются над ней за её спиной?
Шарф лежал у неё на коленях, свернутый в плотный комок. Она смотрела на доску, где мелом были выведены формулы, и внутри поднималась холодная, злая обида. Лишь бы не заплакать. Только бы удержать эти слезы, не сорваться на глазах у всего класса. Катя продолжала высоко держать голову и беспечно улыбаться, отыгрывая свою роль до конца.
Как только прозвенел последний звонок, оборвав пытку химией и географией, Катя первой вылетела из класса. Обычно она любила задержаться, поболтать с проходящими мимо знакомыми, обсудить последние сплетни, подождать Таню на крыльце, но в тот день ей нужно было бежать. Ей физически необходимо было остаться одной, выбраться из душившего ее маскарада. Шаг Кати был стремительным. Она шла по коридорам так быстро, словно за её спиной пылал пожар, и вышла на улицу, даже не обернувшись на оклики друзей.
Она шла уверенно, стук каблуков превратился в быстрый, лихорадочный ритм. Каждый удар набойки по бетону отдавался в голове эхом слов Мелкого. Весеннее солнце всё так же беспечно заливало улицы, но теперь этот свет казался ей издевательским и безжалостным. Дойдя до угла собственного двора, Катя вдруг свернула не к своему подъезду, а к соседнему дому. Туда, куда всего несколько дней назад она шла с надеждой и слепой уверенностью. Она зашла в знакомый подъезд, ступенька за ступенькой поднялась на второй этаж. Шаги гулко разносились по бетонным пролетам, пахло краской, пылью и старыми газетами. Каждая деталь этого подъезда — облупившаяся побелка, надписи маркером на стенах — сейчас казалась ей свидетелем предательства.
За дверью квартиры Славы было тихо, и эта тишина была именно тем, что ей было нужно. Никаких звуков, никакого лая Бакса — дома явно никого не было. Катя остановилась перед дверью, обитой кожзамом. Шершавая поверхность обивки была холодной. Она медленно стянула с плеч шарф. Пальцы слегка дрожали, но движения были решительными. Он больше не жег кожу, он стал просто грязной ветошью. Куском синтетической шерсти, лишенным всякого смысла.
Катя повесила его на дверную ручку, постояла секунду, глядя на то, как бело-синее полотно провисает под собственной тяжестью. Шарф сиротливо замер на металлической ручке. Это был её окончательный ответ. Она резко развернулась и побежала вниз по лестнице, так и не нажав кнопку звонка. Босоножки стучали по ступеням, эхо летело вслед, заполняя гулкий подъезд. Она бежала домой, чувствуя облегчение от мысли, что вот сейчас можно будет наконец запереться в своей комнате, дать волю чувствам и перестать фальшиво улыбаться.
Захлопнув дверь квартиры, Катя уткнулась лицом в подушку. Тело сотрясали беззвучные, тяжелые рыдания. Слова Мелкого стояли в ушах набатом: «У него таких по четыре на каждом углу, а ты взяла и поверила». Она ведь действительно думала, что все рассчитала правильно, что не могла ошибиться в человеке, которого знала не первый год.
Но какая теперь разница — ей все равно поступать в июне. То, что ещё вчера казалось проблемой, теперь было ответом на все вопросы. Она поступит в институт в столице и уедет подальше от школы, от двора, она все начнет заново.
Родители уже строили планы, обсуждали её будущую безопасную карьеру. Пусть. Ей хватит ума и гордости подчиниться родителям. Она поднимет голову от подушки, вытрет слёзы и посмотрит в окно. За стеклом майское солнце продолжало заливать спальный район, золотя верхушки тополей. По четыре на каждом углу, говорите? Ну-ну. Возможно, в этих углах ей места не было.
.
Глава 19
Глава 19: Надежда выйти замуж за принца
Весна 2007 года
В звенящей тишине кухни раздавался только глухой скрип шариковой ручки по дешёвой серой бумаге. Катя сидела у самого окна, до боли в пальцах прижимая к себе четырёхмесячного сына. Малыш тихо сопел, уткнувшись носом в её ключицу, даже не подозревая, что всего несколько часов назад в этих стенах окончательно рухнула её прежняя жизнь.
Участковый — грузный, уставший мужчина в поношенной милицейской форме — размашисто поставил точку, перевернул бланк и пододвинул его по клеёнчатому столу к Кате.
— Так, Екатерина Владимировна. Писать больше ничего не надо, просто ознакомьтесь и распишитесь. Вот тут, где галочка, и на обороте.
Катя с трудом сглотнула сухой ком в горле, взяла протянутую ручку. Пальцы мелко дрожали, никак не желая слушаться. Она бегло скользнула глазами по сухим, канцелярским формулировкам протокола: «...нанёс удар в область лица... выражался нецензурной бранью...» Было страшно видеть свою жизнь, сведённую к нескольким сухим строчкам.
— Расписалась, — тихо сказала она, возвращая ручку.
— Отлично, — участковый забрал лист и тут же достал из планшета следующий бланк. — Теперь держите направление. Завтра с утра, прямо к восьми часам, поезжайте в бюро судмедэкспертизы. Адрес тут указан. Эксперт снимет побои, зафиксирует синяки. Это обязательно, понимаете? Без заключения мы дело дальше не двинем.
— Да, я понимаю. Спасибо вам.
Катя взяла листок, пряча его в карман халата. Внутри всё смешалось: стыд, страх и неожиданное облегчение. Впервые за долгое время она почувствовала, что хоть что-то зависит от неё самой. Это был первый раз, когда она вызвала милицию. Когда час назад она, рыдая, позвонила маме, то впервые перестала оправдывать происходящее и скрывать правду. Мама, которая до сегодняшнего дня даже не догадывалась, что зять регулярно поднимает руку на её дочь, пришла в ужас и настояла, чтобы Катя немедленно позвонила в «02». Серьёзных увечий сегодня, к счастью, не было — так, пара свежих синяков на предплечье и скуле, которые скоро пожелтеют и сойдут. Но дороги назад уже не было. Она больше не собиралась терпеть.
В замке провернулся ключ, заставив Катю вздрогнуть.
Участковый уже поднялся со стула и застёгивал пуговицы на кителе:
— Ну всё, хозяйка. Мужа вашего в отдел забирать пока не за что — ушёл до нашего приезда, да и повреждения не те. Но на превентивную беседу я его вызову. Пойдёмте к выходу, закроете за мной.
Когда они вышли в коридор, входная дверь уже распахнулась. На пороге стояла Катина свекровь с тяжёлыми пакетами из магазина. Она так и замерла, переводя взгляд с Катиного заплаканного лица на мужчину в форме. На лице мгновенно появилась тревога — слишком быстрая и слишком отточенная, будто эта реакция была заучена заранее.:
— Ой... А что случилось-то? Что произошло, господи?
— Зафиксирован факт домашнего насилия, гражданка, — сухо, по-рабочему отрезал милиционер, поправляя фуражку.
Свекровь тут же поджала губы, и вся её тревога мгновенно испарилась, уступив место привычному, холодному пренебрежению. Она демонстративно всплеснула руками и громко вздохнула:
— Ой, подумаешь, несчастье какое! Да у нас с мужем за тридцать лет брака тоже много чего случалось! Что ж теперь, из-за каждой глупости в милицию бежать, что ли? Дело молодое, притрутся... Сор из избы выносить — только позориться!
Участковый даже не удостоил её ответом. Он проигнорировал женщину так, будто её вообще не существовало в этой прихожей. Вместо этого он повернулся к Кате, замершей у вешалки. Весь его официальный, протокольный тон куда-то исчез. Он посмотрел на её бледное лицо, на зажатого в руках младенца, вздохнул. В его голосе впервые появилась не служебная сухость, а обычная человеческая усталость и жалость.:
— Беги отсюда, девочка. Беги прямо сейчас, пока молодая. Не будет тебе здесь жизни.
И она сбежала. Через несколько дней, с копией протокола и заключением судмедэкспертов на руках, она уже сидела в машине родителей, забитой детскими вещами — пелёнками, одеждой, игрушками и сумками. Чем дальше оставался этот город, тем легче ей становилось дышать. Родители её поддержали и ни разу не сказали: «Мы же предупреждали». Хотя могли.
Несколько месяцев спустя она сидела в своей старой комнате у родителей в компании старых подруг. Уютный домашний хаос впервые за долгое время не раздражал её, а успокаивал. По ковру были разбросаны игрушки, и двое младенцев — Катин сын и сынишка Светы — деловито ползали на четвереньках. Они что-то по-своему обсуждали, перебирались друг к другу и выглядели так, будто действительно нашли общий язык.
Таня внимательно посмотрела на неё поверх чашки, прищурившись:
— Что-то ты исхудала, мать. Муж не кормил?
Катя невольно опустила взгляд на свои похудевшие запястья. За время замужества она действительно потеряла десять килограммов. Слишком много нервов, слишком мало сна, слишком много дней, когда кусок в горло не лез..
— Ага, если б только это, — горько усмехнулась она.
— Так рассказывай давай, что там у тебя было, — настойчиво подтолкнула её Таня, устраиваясь поудобнее в кресле, словно готовилась провести сеанс психотерапии. — Мы же после школы о тебе вообще ничего не слышали. Что ты там за принца отхватила?
— Думала, что принца, — Катя вздохнула, крутя в пальцах чайную ложку. — Мы на втором курсе познакомились. Он чуть ли не с первой недели давай меня замуж звать. На подработку какую-то устроился, мотался ко мне чуть ли не каждые выходные, на вокзалах ночевал, кольца дарил… Я и поверила. Думала — ну раз так старается, значит, ценить будет всю жизнь.
— А он? — тихо спросила Света, не сводя с неё глаз.
— Потом с родителями познакомил. Они меня поначалу как родную приняли. Всё пели: и умница, и красавица. Свекровь соловьём заливалась, что и семья у них не абы что: и машина есть, и дача, и две квартиры, и сыночку вон какого выучили, золото, а не мальчик. Но я всё равно сомневалась, не спешила. А когда выяснилось про беременность — всё изменилось. Уже не до сомнений было. Собрала шмотки и поехала к нему. Он же обещал, что и квартира у нас отдельная будет, и работа у него хорошая, говорил: «Проживём, Кать, всё сделаю». Поэтому и свадьбу сыграли впопыхах.
Катя сделала короткую паузу, глядя на ползающих по ковру детей, и продолжила:
— Это потом уже выяснилось, что у «золотого мальчика» из всех интересов в жизни — только пиво с таранкой по вечерам. Я когда пыталась с ним разговаривать, сцены ему устраивала, свекровь грудью бросалась сыночку защищать. Мне же ещё и прилетало от неё. Заявила как-то, что он зря на мне женился. Мол, запросы у меня слишком высокие, городской фифой меня называла. Говорила, надо было сыночке из деревни какую-нибудь девку взять — та бы сидела тихо и не возникала. Ну, так он и решил, что он мне женитьбой одолжение сделал, а там и руку начал поднимать. А я ведь беременная ходила… Но сказать кому-то стыдно было. Родным признаться — язык не поворачивался, а там, в чужом городе, кто бы мне помог?
— Ну, чё, ясно всё, — со злостью высказала свой приговор Таня и резко отставила чашку. — Классика жанра. Маменькин сынок с кулаками.
— А к сыну? К сыну-то он как относился? — осторожно спросила Света, поёжившись.
Катя подняла глаза, и в них промелькнула застарелая, глухая обида:
— Да как… Он после родов вообще на неделю пропал. Меня из роддома выписали, оставил без копейки денег, у меня даже на молоко не было. И своим родителям ничего не сказал, прикиньте? Мать его уже в розыск собиралась подавать, морг обзванивать, когда его друг соизволил позвонить. Сказал, что они у него на квартире уже который день бухают — «рождение наследника обмывают». Так ладно бы ещё домой возвращался человеком. Придёт — на ногах не стоит, и давай с порога скандалы устраивать. Ну и вот, когда он мне в очередной раз синяков наставил, у меня внутри как будто что-то оборвалось. Не выдержала, позвонила маме, всё вывалила. А она мне сразу: «Милицию вызывай и даже не думай». Протокол-то со скрипом, но составили, только толку от него… Я справку от судмедэксперта взяла — на случай развода пригодится. И домой, к родителям. Слава богу, они помогли, вытащили меня оттуда.
— Ну вот, теперь я разведенка с прицепом, — Катя криво усмехнулась, глядя на подруг. — И это в двадцать лет.
Таня, как всегда, отреагировала мгновенно. Она с размаху хлопнула ладонью по подлокотнику кресла: — Да ты что! Ты — молодец, всё правильно сделала! Все мужики — козлы!
И её привычная резкость сейчас звучала не как шутка, а как самая настоящая поддержка.
Света, до этого не отрывавшая глаз от детей, спросила тихо:
— А теперь что? Как планируешь?
Катя отвечала спокойно, словно составляла план действий для чужого человека: рассказала про академку, возвращение в университет в январе, общагу и оформление развода. Когда речь зашла о ребенке, ответ был готов заранее, выстраданный за бессонные ночи: как только сыну дадут место в саду, она тут же заберет его с собой.
Света тяжело вздохнула, представив, сколько всего теперь придётся Кате тянуть одной, но Таня тут же перебила её, мастерски переведя всё в шутку:
— Да ладно, не помрёт она! Ты посмотри на неё: красавица, спортсменка, комсомолка! В такую кто угодно влюбится, вот я, например! — и она звонко, порывисто чмокнула Катю в щеку.
— А у вас-то чего нового? — сменила тему Катя.
Напряжение постепенно спало. Разговор потёк по привычному руслу — имена, события, чужие свадьбы, громкие расставания. Подруги увлечённо щебетали, перебивая друг друга, и Катя впервые за долгое время позволила себе просто сидеть и слушать. Без тревоги, без необходимости что-то объяснять или оправдываться. Вдруг в общем потоке сплетен прозвучало знакомое имя, Катя невольно замерла, прислушиваясь.
— А Мелкий-то… говорят, после четвертой ходки уже не вернулся, — вскользь бросила Таня, крутя в руках салфетку.
Света подхватила, не задумываясь:
— Ага, кореш его, длинный такой, тоже сгинул. Говорят, опустили его там, на зоне, не выдержал, руки на себя наложил.
Катя похолодела, а сердце пропустило удар.
— А со Спичкой что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно и обыденно.
— Какая-то история с угоном, — Света замялась, внезапно осеклась и неловко встретилась с Катей взглядом.
— Да уж, помнится, как вы тогда встреча-а-ались, — протянула Таня, ухмыльнувшись и пародируя ту самую, незабываемую манеру Славы.
— Тебе-то вообще что до него? У тебя тогда кавалеров было — пальцев на руках не хватит, чтобы всех сосчитать, — отрезала Света.
Катя помолчала, глядя на дно своей чашки, а потом тихо, почти шёпотом призналась:
— Просто… он первым был у меня.
Мир на секунду замер.
— Да ладно! Спичка? Гонишь! — у Тани аж глаза вспыхнули от такой убойной новости, она даже подалась вперёд всем корпусом. — А нам почему тогда не сказала?
— А потому что тебе необязательно всё знать, — с лёгкой, хитрой улыбкой ответила Катя.
Она задорно, совсем как в школьные годы, показала Тане язык и сделала глоток остывшего кофе. На душе вопреки всему стало немного теплее.
Когда подруги ушли, мысли Кати мгновенно вернулись к Спичке.
Угон. Значит, ничего не изменилось. Он не бросил.
Ей хотелось узнать у кого-то достоверно, что же случилось на самом деле, найти правду. Может, Кеше позвонить? Но в голове тут же запульсировала ледяная, отрезвляющая мысль: «А с чего это ты вообще интересуешься? Ты ему кто? Ты замужем, у тебя ребенок, ваша история давно закончилась... Свои проблемы реши сначала, правильная такая…»
У неё не было права даже на простое человеческое участие. Где-то глубоко в душе она все эти годы надеялась, что он сможет вырваться, перерастёт дворовые замашки, бросит блатную романтику.
Но чуда не случилось. Спичка остался Спичкой. Горечь разочарования осела на языке. Что ж, в конце концов, каждый сам выбирает, какие ошибки ему совершать и как губить собственную жизнь: он — свои, она — свои. Катя моргнула, стряхивая оцепенение, посмотрела на спящего в кроватке сына и заставила себя думать о будущем. Она была дома, и ей нужно было строить свою жизнь заново.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: