Клятва мёртвой принцессы
В четырнадцать лет, когда она впервые гостила в Чёрном Утёсе вместе с отцом, она прошла по этому карнизу на спор с мальчишками стаи. Дариан тогда был среди них — шестнадцатилетний, долговязый, ещё не Альфа и ещё не узнавший её. Он стоял внизу и кричал ей, что она сумасшедшая.
Ровена перекинула ногу через подоконник.
Карниз был скользким от вечерней росы. Ветер рвал косу и подол платья, которое она так и не сняла. Она шла, прижавшись спиной к холодному камню, не глядя вниз, медленно переставляя ноги и держась кончиками пальцев за выщерблины в кладке. Один раз нога соскользнула, и сердце ухнуло в пустоту, но пальцы удержали. Она замерла, переждала, пока уймётся дрожь, и пошла дальше.
Западная башня выросла перед ней тёмной громадой. В одном-единственном окне на третьем ярусе, в окне покоев Лианы, горел свет.
Ставни были приоткрыты.
Ровена знала, что ей не нужно туда смотреть. Знала это так же ясно, как знала, что под ней тридцать локтей пустоты. Метка уже всё ей сказала. Сайра уже всё ей сказала. Оставалось только повернуть назад, вернуться в свою комнату, лечь и дождаться рассвета.
Но она была дочерью Рорика из Каменного Брода. А Рорик учил её никогда не отворачиваться от того, что может её убить. Смотри в лицо, Ровена. Всегда смотри в лицо.
Она сделала последние три шага и заглянула в щель между ставнями.
Комната Лианы была жарко натоплена и залита мягким светом свечей. Пахло розовым маслом, вином и — Ровена почувствовала это даже отсюда — им. Хвоя. Дым. И тот самый, единственный, неназываемый запах, который три года принадлежал только ей.
Они были на постели.
Лиана лежала, разметав по подушкам медные волосы, и смеялась — тихо, низко, совсем не так, как смеялась днём. Её белые руки обвивали шею Дариана. Его рубаха валялась на полу. Он склонялся над ней, и его губы скользили по её горлу, по ключице, по обнажённому плечу, и Лиана выгибалась ему навстречу и шептала что-то, чего Ровена не могла разобрать.
А потом разобрала.
— …завтра всё закончится, — шептала Лиана, перебирая пальцами его волосы. — Совет признает её виновной. И ты будешь свободен. Наконец-то свободен, любимый. Никаких больше чужих меток. Никаких лживых волчиц в твоей постели. Только я.
— Не говори о ней, — глухо отозвался Дариан, не поднимая головы.
— Не буду. — Лиана улыбнулась. — Я вообще больше не хочу о ней говорить. Иди ко мне.
И он пошёл.
Ровена смотрела, как её муж — её Альфа, её истинная пара, её мой, — целует другую женщину. Целует жадно, долго, так, как целовал её саму в первые месяцы, когда они не могли отпустить друг друга даже на час. Смотрела, как его ладонь скользит по бедру Лианы, как сестра запрокидывает голову, как в свете свечей на её шее блестит серебряная цепочка с крошечным зелёным камнем — в пару к колечку на пальце.
Она не плакала. Слёз не было. Внутри было тихо и пусто, как в разорённом гнезде.
Только метка горела. И Сайра больше не выла. Она лежала где-то на самом дне души, свернувшись клубком, и молчала. И это молчание было страшнее любого воя.
Ровена отступила на шаг. Нога соскользнула с края карниза — совсем чуть-чуть, — и мелкий камешек сорвался вниз и с тихим, отчётливым стуком ударился о ставень.
Дариан вскинул голову.
На одно бесконечное мгновение их взгляды встретились через щель в ставнях — её, серые, неподвижные, как лёд на Ледянке, и его, тёмные, расширенные, мутные от вина и чего-то ещё, тяжёлого и чужого.
Он узнал её. Она видела, как это узнавание обрушилось на него, как побелело его лицо.
— Ровена, — выдохнул он.
Лиана повернула голову, проследила за его взглядом. И улыбнулась. Медленно, сладко, торжествующе. Той самой улыбкой, которой улыбалась в семь лет, стоя на пороге чужой комнаты.
Это теперь моё.
— Ой, — сказала Лиана. — Сестрица.
Ровена развернулась и пошла прочь по карнизу — быстро, не держась за стену, не думая о пустоте внизу. За спиной грохнули распахнутые ставни. Дариан что-то крикнул — её имя, кажется, — но ветер унёс его голос.
У угла башни, там, где карниз соединялся с крышей старой конюшни, Ровена спрыгнула вниз, на прелую солому. Перекатилась, вскочила. Во дворе было темно и пусто, лишь у главных ворот горел факел дозорного.
Она не пошла к воротам. Она бросилась к задней калитке у Вороньего ручья — той самой, через которую уходила бегать по ночам. Той самой, о которой знала только Лиана.
За калиткой начинался лес. За лесом поднималась Вдовья гора.
И Ровена побежала.
Глава 2
Лес принял её, как принимал всегда, — тьмой, запахом мокрой хвои и прелых листьев, хрустом веток под ногами. Только раньше она бежала через него, чтобы забыться. А сейчас бежала, чтобы выжить.
Первые сотни шагов Ровена пробежала человеком, путаясь в подоле платья, спотыкаясь о корни, хватаясь руками за стволы. Потом остановилась, задыхаясь, рванула ворот, сбросила плащ — и позвала.
Сайра.
Волчица не ответила.
Впервые за десять лет — с той ночи, когда ей исполнилось шестнадцать и Сайра впервые вырвалась наружу, разрывая её тело болью и восторгом, — волчица не откликнулась на зов. Ровена чувствовала её — где-то глубоко-глубоко, свернувшуюся клубком, оглушённую, будто после удара. Но Сайра не поднимала головы.
Сайра, пожалуйста. Мне нужна ты. Сейчас.
Молчание.
А потом за спиной, со стороны крепости, прокатился над лесом звук, от которого у Ровены застыла кровь.
Вой Альфы.
Низкий, протяжный, вибрирующий, он отражался от скал и деревьев и, казалось, шёл отовсюду сразу. В нём не было ни тоски, ни боли. В нём был приказ. Тот самый приказ, который ни один волк стаи не может ослушаться, потому что он звучит не в ушах, а прямо в крови.
Найти. Догнать. Остановить.
Секунду спустя ему ответили. Один голос, второй, пятый, десятый — со стен крепости, из казарм, из деревни под Утёсом. Стая поднималась на охоту.
На неё.
И тогда Сайра подняла голову.
Это было похоже на удар изнутри. Волчица вскочила, вздыбив шерсть, оскалив клыки, — не от страха, а от ярости. Нас. Они охотятся на нас.Ровена не успела даже вдохнуть — боль скрутила её, швырнула на колени, кости затрещали, вытягиваясь и ломаясь, кожа вспыхнула огнём, платье с треском разошлось по швам. Это было больно, как никогда — будто Сайре приходилось продираться сквозь колючую проволоку, будто что-то внутри Ровены сопротивлялось превращению.
Но через несколько мгновений на месте девушки в разорванном платье стояла волчица.
Тёмная, почти чёрная, с серебристой полосой вдоль хребта и серыми, как зимнее небо, глазами. Не самая крупная в стае, но самая быстрая. Так говорил отец.
Сайра встряхнулась, втянула ноздрями воздух — и рванула вперёд.
Она бежала так, как не бегала никогда.
Лес летел мимо — тёмные стволы, белые пятна берёз, серебро лунного света на мху. Лапы почти не касались земли. Ветер свистел в ушах, и сквозь этот свист, всё ближе и ближе, доносились голоса погони.
Сайра знала этот лес. Каждую тропу, каждый овраг, каждый ручей — за последний месяц она пробежала его вдоль и поперёк. Она свернула с тропы к Вороньему ручью, перемахнула через поваленную ель, нырнула в густой ельник, где ветви смыкались так плотно, что крупному волку пришлось бы продираться. Пусть продираются. Пусть теряют время.
За ельником начинался ручей. Сайра вошла в ледяную воду и побежала прямо по руслу, против течения, — так, чтобы вода смыла след. Отец научил её этому, когда ей было двенадцать. «Не всегда надо драться, Ровена. Иногда надо исчезнуть».
Где-то справа, совсем близко, раздался треск ветвей и короткий, злой рык. Сайра замерла по брюхо в воде, прижав уши.
Через ельник, ломая ветки, проломился крупный бурый волк. Остановился на берегу, повёл мордой, принюхиваясь. Ульф. Бета. Ровена узнала его по рваному левому уху.
Он стоял шагах в двадцати от неё. Ветер дул от него — к ней. Он не мог её учуять. Пока.
Ульф постоял, глухо ворча, потом опустил морду к воде, понюхал — и вдруг поднял голову и посмотрел прямо туда, где в тени нависшей ивы застыла Сайра.
На мгновение их взгляды встретились.
Ровена приготовилась драться. Ульф был тяжелее её почти вдвое, но она знала, куда бить, — горло, передняя лапа, глаза. Она не хотела его убивать. Ульф был хорошим воином, честным, и всего несколько часов назад не мог посмотреть ей в глаза. Но если придётся…
Ульф смотрел на неё долго — пять ударов сердца, десять.
А потом медленно отвернулся. Поднял морду к небу и коротко взвыл — здесь пусто, ищите дальше, — и, не оглядываясь, тяжело потрусил вдоль ручья вниз по течению. Прочь от неё.
Сайра не шевелилась, пока его шаги не стихли. Потом бесшумно выбралась на другой берег и снова побежала.
Он нас отпустил, — потрясённо подумала Ровена.
Он нам верит, — ответила Сайра. — Хоть кто-то.
Чем дальше она уходила от Утёса, тем тяжелее становилось бежать.
Сначала Ровена решила, что это просто усталость. Она не спала почти сутки, не ела с полудня, и превращение далось ей тяжело. Но потом поняла: дело не в этом. Каждый шаг, отдалявший её от крепости, отдавался в метке тупой болью. Будто невидимая цепь, протянутая от её шеи к сердцу Дариана, натягивалась всё сильнее и тянула назад.
Связь истинной пары. То, что раньше было счастьем, сейчас стало поводком.
Сайра спотыкалась всё чаще. Дважды она чуть не упала, перескакивая через корни, — лапы просто не слушались. Её начинало шатать. Перед глазами плыли тёмные пятна.
А голоса погони не отставали. Они растянулись широкой дугой, загоняя её, как загоняют оленя, — слева, справа, сзади. Ровена знала эту тактику: стая Тёмного Хребта охотилась так на зимних лосей. Не догнать — отрезать. Отрезать все пути, кроме одного. И гнать по этому единственному пути, пока добыча не выбьется из сил.
Она попыталась свернуть на восток, к старым каменоломням, где в лабиринте выработок можно было спрятаться на несколько дней. Оттуда донёсся вой — близкий, слишком близкий. Попыталась уйти на запад, к болотам, — и почти налетела на двух молодых волков, которые бросились к ней с рыком, и ей пришлось увернуться и снова уходить вперёд.
Вперёд и вверх.
Лес начал редеть. Ели становились ниже, кривее, между ними всё чаще попадались голые серые валуны. Земля пошла в гору. Под лапами захрустел мелкий щебень.
Вдовья гора.
Сайра остановилась, тяжело дыша, вывалив язык, и подняла морду. Над ней, высоко-высоко, в лунном свете белела снежная вершина. Узкая каменистая тропа петляла вверх по склону, между скалами, к седловине, за которой, Ровена знала, гора обрывалась отвесной стеной прямо в ущелье Ледянки.
Гору называли Вдовьей потому, что когда-то, сотни лет назад, с её обрыва бросилась Луна, чей Альфа погиб в битве. Так говорили легенды. Говорили, что в безлунные ночи на вершине можно услышать, как она воет.
Сзади, совсем близко, у подножия склона, раздался вой. Знакомый. Его голос.
Дариан шёл за ней сам.
Метка вспыхнула так, что Сайра взвизгнула и присела на задние лапы. А потом, не раздумывая больше, потому что раздумывать было уже некогда, бросилась вверх по тропе.
Туда, куда её и гнали.
Тропа становилась всё круче.
Камни осыпались из-под лап, скатывались вниз с сухим шорохом. Дважды Сайра срывалась и съезжала на несколько шагов назад, обдирая когти. Ветер здесь, на открытом склоне, был ледяным и злым, он забивал ноздри снежной крупой и выдувал из тела последнее тепло.
На узком уступе, под нависшей скалой, Сайра остановилась. Лапы дрожали. Бока ходили ходуном. Она легла на холодный камень, прижалась к нему брюхом и закрыла глаза. На одно мгновение. Только на одно.
И Ровена вспомнила.Этот уступ. Эту скалу, похожую на склонённую голову старухи в платке. Она уже была здесь — три года назад, в первую весну после свадьбы.
Дариан привёл её сюда сам. Он разбудил её до рассвета, поцеловал в шею, туда, где ещё совсем свежая метка отзывалась на каждое его прикосновение сладкой дрожью, и шепнул: «Вставай, Луна. Хочу тебе кое-что показать».
Они поднимались на гору людьми — не торопясь, держась за руки, останавливаясь, чтобы поцеловаться у каждого поворота тропы. Она смеялась, что так они не доберутся и к закату. Он отвечал, что ему всё равно, лишь бы она смеялась.
А на вершине, на самом краю обрыва, где ветер рвал волосы и полы плащей, он развернул её лицом к востоку — и солнце поднялось из-за дальних хребтов прямо перед ними, и весь мир внизу вспыхнул золотом: леса, долины, извилистая лента Ледянки, далёкие крыши Чёрного Утёса.
«Всё это — твоё, — сказал он, обнимая её сзади и уткнувшись подбородком ей в макушку. — Всё, что ты видишь. Моя стая — твоя стая. Мои земли — твои земли. Мой дом — твой дом. А я… — он помолчал, и она почувствовала, как дрогнул его голос, — я твой, Ровена. Пока Луна светит на небе. Пока я дышу».
Она обернулась в кольце его рук и поцеловала его — долго, жадно, отчаянно, так, что у неё самой закружилась голова, — а потом сказала то, что говорят друг другу истинные пары, то, что повторяли до них сотни поколений волков:«Твоя сила — моя сила. Твоя кровь — моя кровь. Твоя Луна — моя Луна».
Он повторил за ней. Каждое слово.
А потом стянул с плеч плащ, расстелил его на нагретом солнцем камне — прямо там, на вершине, на краю мира, — и она рассмеялась, потому что это было безумием, потому что внизу была пропасть, а над ними — бездонное небо, и потому что ей было всё равно.
Три года. Всего три года.
Сайра открыла глаза. Внизу по склону, совсем близко, катились камни. Кто-то поднимался по тропе. Много кто.
Вставай, — сказала Ровена волчице. — Вставай, милая. Ещё немного.
И Сайра встала.
До седловины оставалось шагов двести, когда сила кончилась совсем.
Это случилось внезапно — будто внутри перерезали струну. Сайра сделала прыжок, приземлилась на передние лапы — и они подогнулись. Волчица ткнулась мордой в щебень, попыталась подняться, заскулила — тонко, жалобно, как щенок. И Ровена почувствовала, как её начинает выталкивать обратно. В человеческое тело. Против её воли.Нет. Нет, Сайра, держись!
Не могу, — пришёл ответ, слабый, как шёпот. — Цепь. Тянет. Больно.
Обратное превращение было ещё мучительнее, чем первое. Ровена корчилась на камнях, чувствуя, как кости сжимаются, укорачиваются, становятся хрупкими, как шерсть уходит под кожу, оставляя её голой на ледяном ветру. Когда всё закончилось, она лежала на боку, нагая, исцарапанная, дрожащая так, что стучали зубы, и не могла даже поднять голову.
Она слышала, как погоня поднимается по склону. Слышала тяжёлое дыхание волков, хруст щебня под лапами, короткие переклички. Они уже не торопились. Знали, что добыче некуда деться.
Надо было встать.
Ровена упёрлась ладонями в камень. Руки подломились. Она упёрлась снова. Вставай. Отец учил её: проигрывает не тот, кого сбили с ног, а тот, кто не поднялся. Вставай, Ровена.
Она встала.
Сначала на колени. Потом, цепляясь за выступ скалы, — на ноги. Шатаясь, сделала шаг. Ещё один. Ветер бил в лицо, обжигал голую кожу, длинные тёмные волосы, давно выбившиеся из косы, хлестали по спине и плечам. Она не чувствовала холода. Она вообще почти ничего не чувствовала, кроме метки, которая пульсировала у основания шеи, как второе сердце.
Шаг. Ещё шаг. Камни резали босые ступни.
Седловина. Плоская каменная площадка между двумя скальными зубцами, присыпанная снегом. А за ней — ничего. Пустота. Край мира.Ровена дошла до середины площадки и остановилась.
Впереди, в двадцати шагах, площадка обрывалась. Она знала, что там, внизу: отвесная стена высотой в сотню человеческих ростов, а под ней, в узком, как трещина, ущелье, ревёт Ледянка — быстрая, ледяная, полная острых камней. Река, которая уходит на север, туда, куда не ходят волки Тёмного Хребта. Туда, где, говорят, кончаются все земли и начинаются вечные снега.
Она обернулась.
Из-за камней, один за другим, выходили волки. Серые, бурые, чёрные. Они рассыпались широким полукругом, перекрывая единственную тропу вниз. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Глаза светились жёлтым в лунном свете. Никто не нападал. Они просто стояли и ждали.
Кого — Ровена знала.
Ряды волков расступились, и на площадку вышел огромный чёрный волк. Самый крупный из всех, с широкой грудью и густой гривой на загривке, с тёмно-зелёными глазами, которые светились в темноте, как болотные огни.
Дариан.
Он остановился в десяти шагах от неё. Посмотрел ей в глаза. И Ровена увидела, как по его телу пробежала дрожь, как оно выгнулось, сжалось — и через несколько мгновений на месте чёрного волка стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, тяжело дышащий, с налипшими на лоб чёрными волосами.Кто-то из волков за его спиной, перекинувшись, молча подал ему плащ. Дариан набросил его на плечи, не глядя.
За ним, из-за камней, неторопливо вышла ещё одна волчица — тонкая, изящная, рыжевато-медная, с белым пятном на груди. Подошла и встала у его ноги, прижавшись к нему боком. Красивая, ухоженная, ничуть не запыхавшаяся.
Лиана.
Конечно. Конечно, она тоже здесь.
Какое-то время никто не говорил.
Ветер выл между скалами, швырял в лица снежную крупу. Луна висела над вершиной огромная, белая, равнодушная. Та самая Луна, которая три года назад связала их сердца.
Ровена стояла перед мужем — нагая, исцарапанная, с разбитыми в кровь ступнями, с волосами, спутанными ветром, — и смотрела ему в глаза. Она не прикрывалась. Не опускала взгляд. Пусть смотрит. Пусть все смотрят.
Первым не выдержал Дариан.
— Зачем ты побежала? — Голос у него был хриплым, сорванным. — Совет собрался бы на рассвете. Ты могла говорить. Защищаться. А ты… — Он мотнул головой в сторону обрыва. — Ты побежала сюда. К северному перевалу.Ровена моргнула.
Северный перевал. Тот самый, о котором шла речь в письме. Он лежал за Вдовьей горой, по ту сторону ущелья, и вела к нему одна-единственная тропа — через эту седловину, по узкому скальному карнизу над обрывом.
Она посмотрела на полукруг волков. На то, как ровно, как умело они стоят, перекрыв каждый путь, кроме этого. Вспомнила, как её отрезали от каменоломен и болот. Как гнали — сюда, только сюда.
И поняла.
Её не просто загнали. Её привели. Туда, где беглянка выглядит изменницей, бегущей к врагу.
— Вы гнали меня сюда, — медленно сказала Ровена. — Ты же видел, Дариан. Ты охотник, ты сам учил щенков этому приёму. Меня отрезали от востока и запада. У меня не было другого пути.
— У тебя был путь, — сказал он. — Назад. Ко мне.
— К тебе? — Она засмеялась. Этот смех ей самой показался страшным: хриплым, надломленным, похожим на кашель. — Куда — к тебе? В Западную башню? В её постель?
По рядам волков пробежал шёпот — не звук, движение: дрогнули уши, кто-то переступил лапами. Дариан побледнел так, что это было видно даже в лунном свете.
— Ровена…
— Я видела вас, — сказала она громко, отчётливо, так, чтобы слышали все. — Сегодня. Час назад. Моего Альфу и мою сестру. В её постели. Вот почему я побежала, Дариан. Не к перевалу. Не к Гримвальду. От тебя.
И тогда рядом с ним что-то шевельнулось.Рыжая волчица выгнулась, встряхнулась — и через несколько ударов сердца на её месте стояла Лиана. Кто-то тут же бросил ей плащ, и она закуталась в него, зябко поведя плечами, — хрупкая, растрёпанная, с огромными влажными глазами.
— Сестрица, — сказала она тихо и печально. — Зачем ты так? Зачем ты лжёшь, при всех?
Ровена смотрела на неё и не могла поверить.
— Я лгу?
— Альфа пришёл ко мне час назад, — Лиана повернулась к волкам, и её голос задрожал. — Он был в отчаянии. Ему было больно, понимаете? Его Луна, его истинная пара предала стаю. Он просто хотел поговорить. С кем-то, кто тоже её любит. Мы говорили, мы плакали оба, а потом… а потом в окне появилась она. И сбежала. — Лиана всхлипнула. — Она придумала это сейчас, чтобы опорочить Альфу. Чтобы вы перестали ему верить. Разве не видите? Это то, чего хочет Кровавая Луна. Раскол. Чтобы стая перестала верить своему Альфе.
Это было так нелепо, так бесстыдно, что Ровена на мгновение потеряла дар речи. Она видела их. Видела его губы на шее Лианы, его рубаху на полу, её запрокинутую голову…
Но волки этого не видели.Она обвела их взглядом — и увидела в жёлтых глазах сомнение. Растерянность. Кое-где — неловкость. Но не веру. Они знали Лиану как милую, весёлую девочку, которая приносила им пироги на праздники и плакала над каждым раненым щенком. А Ровену — как ту, что дерётся с воинами на тренировочном дворе. Как Луну, которая за три года не родила наследника. Как ту, у которой в руках сегодня нашли письмо к убийце её отца.
Кому они поверят?
— Дариан. — Ровена повернулась к нему. Она больше не смотрела ни на кого — только на него. — Скажи им. Скажи им правду.
Он молчал.
— Скажи им! — Голос её сорвался на крик. — Скажи, где ты был сегодня ночью! Ты можешь лгать им, можешь лгать себе, но мне ты не можешь лгать! Я твоя Луна! Я чувствую тебя!
Он смотрел на неё, и его лицо исказилось. Будто внутри него шла борьба — тяжёлая, мучительная. Ровена видела, как сжимаются его кулаки, как дёргается желвак на скуле. Видела, как он открыл рот, чтобы что-то сказать…
Лиана положила руку ему на плечо. Легко, будто утешая. И что-то шепнула — так тихо, что Ровена не разобрала ни слова.
И глаза Дариана погасли.
То живое, что на мгновение в них проснулось, ушло, будто утонуло в мутной воде. Плечи расслабились. Кулаки разжались. Он моргнул — медленно, тяжело, как человек, которого клонит в сон, — и сказал ровным, безжизненным голосом:
— Я был у Лианы. Мы говорили о тебе.У Ровены подкосились ноги.
— Нет, — прошептала она. — Нет. Дариан, что она с тобой сделала?
— Хватит. — Он шагнул к ней. — Хватит, Ровена. Пойдём. Вернёмся в Утёс. Совет решит.
— Не подходи.
Она отступила на шаг. Под пяткой скрипнул снег.
— Ровена, — повторил он и протянул к ней руку. — Иди сюда.
Волки за его спиной зарычали — низко, угрожающе, — и полукруг сжался. Ещё на шаг. И ещё.
Ровена отступила снова.
— Альфа, осторожнее! — вскрикнула Лиана. — Она тянет время! Её ждут на перевале, я знаю, её люди уже там! Не дай ей уйти!
Дариан бросился вперёд.
И Ровена, отшатнувшись от его руки, сделала ещё один, последний шаг назад.
Под её ногой не оказалось камня.
Там был только снег — тонкий, слежавшийся козырёк, нависший над пропастью. Он продержался одно мгновение. А потом с тихим, почти нежным хрустом обломился.
Мир опрокинулся.
Ровена успела увидеть небо — огромное, чёрное, с белым диском Луны. Успела почувствовать, как ветер подхватил её волосы, как желудок подскочил к горлу, как пустота раскрылась под ней, словно пасть.
А потом её запястье стиснули горячие пальцы.Рывок был таким сильным, что у неё хрустнуло плечо. Она повисла над бездной, раскачиваясь, как маятник, и ударилась боком о ледяную скалу. Камешки из-под её ног посыпались вниз — и падали, падали, падали, и она так и не услышала, как они ударились о воду.
Ровена подняла голову.
Над ней, на самом краю обрыва, распластавшись на животе, лежал Дариан. Его рука до побелевших костяшек сжимала её запястье. Плащ сполз с его плеч, и ветер трепал чёрные волосы. Он тяжело дышал, и в его глазах, глядевших на неё сверху, был ужас. Настоящий, живой, человеческий ужас.
На одно короткое мгновение — она могла бы в этом поклясться — он снова был её Дарианом.
— Держу, — выдохнул он. — Держу тебя.
А за его плечом, на фоне огромной белой Луны, появилось ещё одно лицо. Медные волосы, развеваемые ветром. Большие карие глаза. Ямочки на щеках.
Лиана наклонилась над краем пропасти и посмотрела вниз, на сестру. И улыбнулась.
— Держи её, любимый, — сказала она мягко. — Пока что.
Гла
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: