Бесстрашные

Франсуа сжал кулаки, не договорив.

Тонио пожал плечами.

– Ну и целуйся со своей Лизой. И с её выводком заодно.

Кошка встала, наконец сбросив с себя черноухого. Тот издал протестующий вопль, но мать, пару раз лизнув его в мордочку, всё-таки ушла, оставив детей на Франсуа.

– Ну что ты кричишь? Не наелся, да? Вот тебе молоко, пей. – Франсуа осторожно ткнул слепыша в чашку с молоком, предназначенную для матери.

Но котёнок ещё не умел лакать из чашки.

Издалека раздался голос старшей сестры, звавшей братьев к обеду.

Франсуа, опасливо покосившись на брата, осторожно вернул верещавшего черноухого в корзину, откуда тот пока ещё не мог выбраться. Тонио тоже взглянул на котёнка.

– Здоровяк! – сказал он. – Самый большой из всех.

– И самый сильный, – подтвердил Франсуа, обрадованный переменой настроения Тонио.

Мальчики поспешили в дом. Опаздывать к столу было не принято. Госпожа де Трико, у которой жила их семья, вела дом в лучших традициях французской аристократии и не терпела поступков, которые, по её мнению, этим традициям не соответствовали. Впрочем, пятеро детей неизбежно вносили суматоху в размеренную жизнь замка.

За столом госпожа де Трико сообщила, что на днях к ним приедет дальний родственник, генерал, так что детям надо показать себя с лучшей стороны.

– А если кое-кто, – она со значением взглянула на Тонио, – позволит себе что-то неподобающее по отношению к гостю, то кое-кого придётся лишить сладкого на целый месяц.

Тонио с невинным видом самого послушного на свете ребёнка внимал строгому внушению. Другие дети украдкой хихикали. Мама, кивая в подтверждение слов госпожи де Трико, приходившейся ей тёткой, а пятерым её детям – двоюродной бабушкой, прятала улыбку.

После обеда братья и сёстры отправились гулять. Но Тонио не любил чинных прогулок. Тайком от остальных пробираясь среди хозяйственных построек, он вдруг увидел Этьена.

Этьену было целых четырнадцать лет. Его отец служил в замке садовником. Этьен обучался ремеслу где-то в Лионе, а когда жил в Сен-Морисе, помогал отцу. Бабушка де Трико с недоверием относилась и к Этьену, и к самому садовнику. Она называла их коммунистами. Тонио не знал, кто такие коммунисты, но, судя по тону, каким произносилось это слово, оно означало кого-то вроде разбойников, скрывавшихся под личиной добропорядочных людей.

Впрочем, Этьен, кажется, не скрывался. Он явно не испытывал приязни ни к семье Тонио, ни к самой госпоже де Трико.

Сейчас Этьен приводил в порядок отцовский инструмент, все эти садовничьи ножи и ножницы, и время от времени занимался тем, что метал ножи в цель. Заметив Тонио, он мельком взглянул на него и швырнул очередной ножик в самодельную мишень. «Метко», – с ревнивым удовольствием отметил Тонио.

Он внезапно смутился и захотел убежать. Но вспомнил, что Этьен его видел, и остался на месте.

– Что ты смотришь? – спросил Этьен, не оборачиваясь. – Хочешь попробовать?

Тонио кивнул. Он выбрал длинное узкое лезвие, больше всего похожее на то, что было спрятано в тайном месте на чердаке у него самого. Нерешительно повертел его в руках, поспешно метнул. Нож даже не долетел до цели.

– Ну-у, – разочарованно протянул Этьен. – Разве так бросают? Иди сюда, поставлю тебе руку.

Второй раз Тонио попал почти в центр.

– Ого! – с уважением отозвался Этьен. – Это случайно так вышло?

Обрадованный Тонио объяснил, что не случайно, что он вообще-то умеет здорово метать, просто он сразу оробел…

– Тогда развлекайся, – сказал Этьен, возвращаясь к отцовскому инструменту.

Тонио, гордый собой, один за другим метал ножи в цель, пока мишень не свалилась. Всё это время он украдкой поглядывал на Этьена, смотрит или нет. Но тот всего один раз поднял глаза и усмехнулся.

– Мишень упала, – сказал Тонио, подходя к Этьену.

– Так поправь, – отозвался тот.

– Я не умею.

Этьен встал, но, против ожидания, не для того, чтобы повесить мишень обратно. Вместо этого он собрал ножи, которые метал Тонио, и сложил их в ящик.

– Хочешь продолжить – поправь мишень и заточи новые лезвия, – сказал Этьен. – Эти я уберу. Хотя нет, – добавил он, секунду помолчав. – Лезвия уж лучше я. Но вообще-то не худо бы тебе научиться делать всё самому. От начала и до конца.

Генерал приехал на следующий день. Он оказался ничего, рассказывал интересные случаи из своей генеральской жизни, но Тонио всё это скоро наскучило.

Когда детей наконец отпустили гулять, Тонио уже не хотелось шуметь и бегать. Без цели побродив немного по парку, он отправился на задний двор и забрёл в сарай. Котята спали. Кошки не было. Наверное, она снова отошла куда-то по своим кошачьим делам. Тем более что Франсуа сегодня, кажется, ещё не позаботился о еде для неё.

Тонио присел рядом с корзиной. Лёгким щелчком сбросил с края настырного черноухого. В ответ раздался знакомый пронзительный писк.

– Тише ты! Тише!

Но вслед за черноухим крепышом встревожились и остальные. «Ну вот, сейчас на крик прибежит Франсуа и начнёт скулить, заступаясь за свою ораву», – с досадой подумал Тонио.

Отчего-то он рассердился. К чувству досады примешивалось другое, совсем незнакомое чувство, похожее на бессильный гнев по отношению к этому маленькому существу, которое во что бы то ни стало пыталось выбраться из гнезда. Тонио ощущал подобное, когда во время игр колотил брата за то, что тот отказывался подчиняться его правилам.

Вне себя от ярости он схватил котёнка и сильно встряхнул. Писк оборвался коротким кашлем. Тонио испугался и швырнул черноухого обратно. Тот слепо ткнулся головой в одного из собратьев, но, как только обрёл устойчивое положение, запищал опять. Тонио уже пожалел, что вспылил и сделал котёнку больно.

– Малявка! – пробормотал он и выбежал из сарая.

Все давно собрались за вечерним чаем, когда на террасу влетел Франсуа.

– Ма-а-ама! – крикнул он, кидаясь к матери.

– Что? Что такое? – встревожилась та.

– Лиза… У Лизы…

Тонио почувствовал, как внутри у него шевельнулась тревога. Франсуа, всхлипывая, рассказал, что черноухий котёнок лежит неподвижно, а кошка Лиза плачет и не может его разбудить. Мама и сёстры кинулись утешать Франсуа.

– Подумаешь! – громко произнёс Тонио.

Все обернулись.

– Тонио! – укоризненно сказала мама.

– Подумаешь, – прошептал он, отворачиваясь. На самом деле ему было нехорошо.

Весь следующий день Франсуа был болен.

– Это называлось «кровавое причастие», – сказал генерал.

Он рассказывал о старинном обычае, когда воин перед первым сражением убивал животное: свинью или корову. Так воин доказывал, что сумеет убить, не поддастся жалости, которая в бою неуместна.

Впечатлительный Франсуа сразу ушёл, не желая слушать. Мама хмурилась. Госпожа де Трико улыбалась, но она была глуховата и сидела далеко от генерала – скорее всего, не слышала.

Тонио слушал вместе со всеми. Потом прерывисто вздохнул, и его стошнило.

Все всполошились. В сопровождении матери Тонио отправился приводить себя в порядок. Минуту спустя, бледный и решительный, он появился на пороге гостиной и твёрдым шагом направился к генералу.

– Если бы вы приказали мне зарезать свинью, – сказал он, блестя глазами, – я бы зарезал вас.

Потом он обернулся к двоюродной бабке:

– Можете насовсем лишить меня сладкого. Я ненавижу пирожные!

С этими словами Тонио вышел. Впервые после случившегося он ощутил, как к горлу подступают слёзы, и кинулся в затаившийся сумрак парка.

Он долго бежал.

Потом долго плакал, упав лицом в траву.

Несмотря на горячий протест, он ощущал странное родство со всеми, кого считал чужими: с генералом, которому несколько лет спустя предстоит погибнуть в Первой мировой, с Этьеном, который тоже погибнет, правда, позже и на другой войне, сражаясь в рядах Сопротивления[1]. Ничего этого Тонио пока не знал.

Потом он лежал на спине в наступившем безмолвии, будто со дна водоёма разглядывая кроны вековых лип. Смеркалось, и деревья казались мрачными и неприветливыми, совсем не такими, как днём. Впрочем, теперь, наверное, вообще всё станет по-другому.

Мальчик поднялся на ноги.

Прежнего Тонио больше не было. Он был оплакан, отпущен и навсегда оставлен под липами замка Сен-Морис, в солнечном краю своего детства.

Мишка помолчал, ковыряя землю носком ботинка.

– Вот, – сказал он. – Больше он никогда никого не убил за всю свою жизнь. Никогда и никого. И делал всё, чтобы другие тоже не убивали.

– Ты за это его любишь? – тихо спросила Стаська.

– И за это тоже. Все знают, что Экзюпери сказал об ответственности за тех, кого мы приручили, но никто не думает, какой он молодец, что не дал своему чувству вины превратиться во что-то другое.

– Это как?

– Вот так. Всегда трудно признать, что виноват. Вместо этого из одного упрямства начинаешь переделывать мир под свою правоту, которая на самом деле и не правота вовсе. И о том, что ты не прав, знаешь только ты – тот, который остался в прошлом. Но скажи мне, кто из взрослых помнит о том, что когда-то был ребёнком? Вот так и становятся злыми.

Стаська подумала и сказала:

– Правда.

Примечания