Возвращение

3

Ни в тот день, ни позже Ника не рассказывала брату о реанимации Зайца. Пока нетерпеливо топталась на перекрёстке, глядя на красный зрачок светофора, злилась: ох, какой он балда, неужели я в пять лет тоже была такая? Выживет твой драгоценный Заяц; и рванула через дорогу прямо к парикмахерской. Тётя Лена заулыбалась, не переставая разговаривать с тёткой в кресле.

Тётка сидела страшная: туго накрученные бигуди, запрокинутое лицо, а на месте глаз и бровей толстые куски ваты с чем-то чёрным.

– Теперь посушимся, – тётя Лена пересадила безглазую под колпак и пошла в конец помещения, за занавеску, кивнув Нике. Бухнулась на стул и закурила, но время от времени раздвигала занавеску, поглядывая в зал.

– Что на душе, кисонька? – спросила, как обычно.

Ника молча протянула серый комок.

– В луже нашла?

– Нет, Алькин.

Парикмахерша погасила сигарету, завернула несчастного Зайца в чистое вафельное полотенце, выкрутила над раковиной и понюхала.

– Хвойное мыло… Порошка нету, что ли?

Тётя Лена метнулась к занавеске, выглянула, потом встряхнула Зайца.

– Мало того что мамка парня балует, так и ты туда же? Скоро своих уже нянчить будешь. Тебе сколько, четырнадцать?

Ага, балует, как же. Вчера снова пообещала выкинуть Зайца. Тёте Лене про такое не скажешь – они подруги «со школьной скамьи», как хвастается мать; оказывается, в их школе были какие-то скамьи, а в Никиной обыкновенные парты.

– Встанешь под крайний фен. И суши равномерно, иначе загниёт внутри. Пошли.

Тётя Лена не выдаст – она никогда не выдаёт; а что называет её кисонькой, пускай – только бы Зайца спасти… Руки под феном горели, Ника попеременно совала в карман то правую, то левую. Заяц становился легче, светлел и распухал, уши болтались веселей. За спиной в зеркале тётя Лена сняла с лица клиентки ватные нашлёпки, та моргала широко раскрытыми глазами.

– Передержали, – нахмурилась тётка.

– Да вы двадцать лет сбросили! – весело упрекнула тётя Лена. – Скажи, киска?

Ника неуверенно кивнула. По такой арифметике тётке сейчас лет пятьдесят. Ужас.

– Моя крестница, – доверительно пояснила тётя Лена. – Круглая отличница.

Как она спокойно врёт. Не была Ника ни крестницей, ни отличницей, но тёте Лене враньё прощала. Не за «крестницу» и не за «отличницу» – было за что. Тётя Лена самый надёжный человек на свете.

Пальцы покраснели, как ошпаренные, зато Заяц хорошел и молодел на глазах.

– Ещё минут десять – и хватит, – бросила парикмахерша проходя. – У меня тут дурдом. Одна, целый день на ногах, и маникюрша в декрете.

Две женщины сидели под фенами, на стульях у двери собралась очередь.

– Я одна работаю, девочки, наберитесь терпения, – кричала тётя Лена, сердито тряся бутылочку с лаком, – а за это я вас всех такими лялечками сделаю – все мужики на улице оборачиваться будут!

Ника пошла к двери с Зайцем под мышкой.

– Спасибо, тёть Лен.

– На здоровье! Скажи мамке, чтобы заходила. Дай бусю, крестница, – и подставила щёку.

Каждый приход и прощание тёти Лены сопровождались этим идиотским «дай бусю», приходилось хочешь не хочешь целоваться. «Дай тёте Лене бусю, губошлёп», – и сажала на колени упиравшегося брата, чтобы влепить ему «бусю». Приходила тётя Лена часто: то приносила матери новый лак («у моряка купила, заграничный. Какие деньги, Лидуся, даже не думай»), то пилку для ногтей с перламутровой ручкой, а то забегала на минутку покурить и посплетничать, и Ника радовалась бесконечно долгой «минутке». Если матери не было дома, тётя Лена сразу садилась на диван: «Я целый день на ногах» – и разговаривала с ней, как со взрослой, запоздало проглатывая слова, которые только дурак не знал. Она говорила, что платят с гулькин х<..>, и если бы не чаевые, то ноги б её в этой ср<..> парикмахерской не было, к тому же попадаются такие с<..>, что за рубль удавятся, нет чтобы мастера поблагодарить. «И целый день на ногах», – это был постоянный припев. Как-то раз Алик её сочувственно спросил: «Целый день на ногах, тётя Лена?» Давно не доставалось ему столько «бусь», как в тот раз. «Ох и будут же тебя девки любить, губошлёп!»

Она могла появиться с ярко-рыжими, как морковка, кудрями: «Дусенька, я тебя в момент покрашу, спасибо скажешь!» Или входила чужая женщина с прямыми чёрными волосами до плеч и говорила знакомым хрипловатым голосом: «Я целый день на ногах», и Нику бросало в оторопь от неожиданности. Тётя Лена была самой красивой (после мамы, конечно) из всех подруг: округлое нежное лицо, глаза голубые, как у Ихтиандра в фильме «Человек-амфибия», а брови чёрные.

Три года назад тётя Лена зашла днём: «Есть кто дома?» Дверь была не заперта, Ника лежала на кушетке, подтянув ноги к подбородку – так болело меньше.

– Что с тобой, Кисонька?

На вязаной шапочке и на ресницах тёти Лены таял снег.

– Живот…

…Живот болел с утра, но мама нахмурилась: «Знаю я твой живот, лишь бы в школу не идти. Собери волю в кулак и вставай. Будешь уходить, запри дверь».

Собранной в кулак воли хватило, чтобы дотащиться до уборной, где Нику долго мучительно рвало, но боль оставалась. Тёмное окно прочерчивал летящий снег. В школе выдают табеля, Инка принесёт. А послезавтра Новый год.

От прикосновения холодных губ тёти Лены ко лбу по спине пошёл озноб. Та, поминутно оглядываясь, крутила телефонный диск, ещё раз – и бросила трубку: «Скорая называется. Убить мало сволочей. Сейчас, киска». Завернула её, одиннадцатилетнюю дылду, в плед и на руках, как младенца, понесла к двери. «Ты кричи, кисонька, ничего. Х<..> им дозвонишься, больница ближе».

Если мать узнает, что она в больнице, то ругать не будет. От едкого медицинского запаха её снова вырвало. Бумажные души, кричала на кого-то тётя Лена, врач трогал Нике живот, и никакой силы воли не хватало, чтобы не кричать. «Да поймите же, мамаша, нет у нас детского отделения, сейчас транспорт вызовем», – и Нике стало смешно, хотя боль не давала смеяться. В больнице перепутали: ведь это тётя Лена притащила её сюда, гладила по руке; тётя Лена, а не мама. Темнотой начался день – и темнотой кончился, хотя вечер ещё не наступил. Почему вы плачете? – спросила она тётю Лену, но та не слышала – или Ника только хотела спросить, но вместо этого закричала, когда носилки ставили в машину. Над нею качалось лицо тёти Лены, вокруг ярко-голубых глаз размазалась тушь. Везли долго, Ника дрожала, потом над головой загорелась яркая лампа, чей-то голос приказал: «Считай! Считай, ну: один, два, три…» Что я им, маленькая? – удивилась она. «Громче!» Чем дольше Ника считала, тем трудней выговаривались цифры, потом они все перепутались и криво посыпались куда-то вниз, унося боль.

Три года назад… Всё, больше такое не случится, потому что двух аппендиксов у человека не бывает, и не надо возвращаться в эту больницу всякий раз, когда встречаешься с тётей Леной, собери волю в кулак и захлопни дверь длинного сводчатого коридора, забудь, как ждала, что вот-вот появится мама, принесёт куриный бульон. Откуда взялся куриный бульон, его варила только бабушка, но привиделся и стойко переходил-перетекал из одного больничного сна в другой; остывший куриный бульон в банке, с ряской зеленоватого жира и утопшими на дне крылышками; разогреть – и хлебать, обжигаясь, как та девчонка на соседней кровати. Завтра мама принесёт его и сядет рядом в наброшенном белом халате. Так все мамы делают.

…Уйди наконец из той больницы, забудь про страшные сиреневые трубки, похожие на дождевых червяков, – они торчали, словно живот дал резиновые побеги, забудь слова «обширный перитонит», это к нему тянулись трубки. Забудь своё ожидание, что вот-вот откроется дверь и мама появится; забудь свою обиду, собери волю в кулак. Она не приходила, хотя дверь открывалась часто. Забудь обиду, как моментально забыла в тот вечер, когда мама всё же пришла – февраль кончался, – и Ника заплакала от счастья, когда за тёмным – опять тёмным! – окном возникло мамино лицо. Двери не было: теперь она лежала не в палате, а в каком-то тупичке, отходящем от коридора, как аппендикс, который больше не воспалится, пускай валяется где-то в операционной. А мама не могла войти – никого не пускали, потому что в больнице был карантин, карантин-скарлатин, и мама стояла за окном, снежинки косо летели ей на берет и на воротник. Она улыбалась из-за стекла, красивая, как Снежная королева. Форточка была чуть приоткрыта, ветер удачно дунул, и щель стала шире. Внутри стало горячо от затопившей любви к маме. «Мне снилось, что ты приносила мне куриный бульон», – она поминутно оглядывалась, чтобы медсестра не застукала её у открытой форточки. «Приносила; вкусный?» – и мама рассказала, как ехала на двух трамваях, «он очень полезный… Тебе не передали?.. – И спокойно добавила: – Значит, украли. Какие сволочи». Из форточки несло пронизывающей стужей, и где-то остывал вожделенный бульон. Эти банки множились, и ни одна не досталась Нике, хотя мама варила для неё, своей дочки, но кто-то другой, дуя на ложку, съел его. Мама переминалась с ноги на ногу – мёрзла, и Ника чувствовала, словно это она сама стоит на холоде, под февральским ветром, и стало по-настоящему холодно. «Забери меня, пускай меня выпишут». Они шмыгнули носом одновременно, мама засмеялась. «У меня ноги закоченели, – призналась она. – Мне пора, там Алик один», – и помахала перчатками. Мамина фигура становилась всё меньше, Ника прижалась к стеклу, но снег уже перечеркнул тёмный силуэт.

Она совсем не думала в больнице про тётю Лену, только однажды всплыло стыдноватое воспоминание, как та несла её на руках, завёрнутую в плед, и мелькало лицо с размазанной тушью в машине скорой, а потом началась больница – до того самого дня в конце марта, когда мать приехала забрать её домой. Яркое солнце било в глаза, привезённые ботинки жали – за время больницы нога выросла.

…Может, тётя Лена живёт по старому адресу? Если ещё живёт…

Самолёт мелко вибрировал, и по воде в стаканчике проходила мелкая зыбь. Унесли несъедобный самолётный обед, похожий на муляж, и мужчина в соседнем кресле – седоватая шевелюра, красные вмятины от очков на переносице – зевнул. Сейчас раскурочит пластиковый пакет, завернётся в утлое казённое одеяло и захрапит. Мужчина нажал кнопку и заказал у подошедшей стюардессы виски. Встретившись взглядом с Никой, улыбнулся с неожиданной теплотой и кивнул на планшет:

– Завидую. Мне в самолёте не удаётся читать.

Ника сидела, потягивая кофе, на удивление неплохой. Напрасно мужик завидует, её голова тоже другим занята. Начала читать – и застряла в начале второй главы, когда вспомнила, как мыла Зайца, после чего вдруг оказалась в тёти-Лениной парикмахерской, а потом и в больнице. Думала, стёрлось, а вот поди ж ты. Сама того не желая, репетировала встречу с Аликом, его семьёй, а дверь открывалась опять, и вместо шестидесятидвухлетнего солидного мужчины в неё просовывался мальчик в штанишках на лямочках: «Ни-ик?..» У мальчика были густые волосы тёмно-шоколадного цвета с криво подстриженной чёлкой. В юности чёлка исчезла, длинные волосы лежали на плечах, а пухлое личико вытянулось. Они говорили по телефону, Ника включила видеосвязь – узнает? испугается? – да какая разница! Брат камеру не включил.

О чём они будут разговаривать? Сначала, для «разгона», ни о чём: перестрелка вопросами, на которые давно готовы ответы. Как ты долетела – как ты меня нашла – нет, ты про себя расскажи – тебе чай или кофе?.. Спасительное сотрясание воздуха, small talk – действительно, мелкая болтовня, чтобы не вязнуть в молчании.

…Сосед извинился, встал: «Надо размяться». Прозрачный эвфемизм для похода в туалет, пока нет очереди. В иллюминаторе чернота. Не думать о высоте, не думать об океане внизу. Блаженны спящие, ибо не успеют осознать, как обретут царствие небесное.

Мужчина вернулся, надел наушники и включил телевизор. До Франкфурта оставалось семь часов.

…Алику исполнилось пять, ему подарили самолёт с колёсиками и красными звёздами на крыльях. Самолётик уехал под кровать и пылился на вечном покое. Брат любил Никин игрушечный сервиз, громоздил тарелочки многоступенчатой пагодой.

Он пожилой, напомнила себе Вероника, вроде этого, в соседнем кресле. Наверное, у брата на лице такие же складки вокруг рта. Возможно, он лысый обрюзглый толстяк. И не забудь, что ты старше на девять лет. Косметика делает чудеса, но что лучше – пугать его постаревшим лицом или тем же лицом, щедро заштукатуренным? Интересно познакомиться с женой… Когда-то собирались увидеться, он обещал прийти в гости. Ничего из этого не получилось. Она (по имени Алик не назвал) будет угощать: берите, попробуйте; не стесняйтесь… Утренний сон перечеркнул взрослого брата – перед глазами стоял мальчуган в коротких штанишках, и лямочки эти дурацкие… Что – жена; тоже небось пуд косметики. Ты будешь выглядеть скверно: бессонный полёт, отсидка во Франкфурте, второй самолёт – и третий, последний. Отоспаться сможешь в Городе – зарезервировала гостиницу, не ожидая приглашения от Алика. Которого и не последовало, что было с его стороны правильно – после такого перерыва плотное общение требует пауз и… privacy, хотя на русском такого слова нет. Они говорили по телефону – вернее, в основном говорил он, у Ники то и дело перехватывало горло. «Как ты меня нашла, сестрёнка?»

Рассказать ему, как искала? Нужно же с чего-то начинать. Вначале – старым дедовским способом: несколько раз в год посылала запросы в справочную службу Города (ФИО, дата и место рождения, имена родителей). Как только появился интернет, озадачивала поисковые системы, вводя те же данные, других не знала – мог ведь переехать, как она в своё время, в другую страну. Что бы ни менялось у брата, ответ на запрос – ноль результатов. Ноль! Zero. Rien. Пустота. Пустота множилась, надежда таяла, но в конце весны неожиданно появился просвет, и брат обрёл если не очертания, то голос. И помог отнюдь не всемогущий интернет, а милая женщина Лиля, дальняя родственница. Жила она, как оказалось, по соседству с Аликом: «Вот от меня дорогу перейдёшь – и его дом». Абсурд многолетнего поиска, чёртов ларчик из басни.

…С самого начала: в прошлом сентябре, легко одетая, она прилетела в родной город. И – замёрзла. Погода была настолько промозглой, что в квартире, которую она сняла, включили отопление. Всегда путешествовала налегке, без багажа; пришлось купить свитер (купила бы и тулуп) и плотные носки. По пути в магазин эколог Вероника Подгурская бормотала себе под нос: глобальное потепление, как же… В ванной сохли мокрые кроссовки. Лиля сразу начала сетовать в телефон: «Зачем деньги тратила, остановилась бы у меня», после чего приехала с тёплой шалью и продуктами: «У вас небось такого сыра нет…» И снова чай, уже вдвоём, и разговор о детях и внуках, общих знакомых и родных незаметно повернул в сторону тупикового поиска. «Да жив он! – удивилась Лиля, – ты что? В последнее время, правда, не видела – а может, не узнала при встрече; но какое-то время назад… Я разузнаю и позвоню». Вспыхнувшая надежда погасла. Какое-то время назад могло означать год или два, а то и больше – время вместе с нами резво катится с горы.

Ника провела – вернее было бы сказать: промёрзла – в городе десять дней, успев увидеться с друзьями, сходить на кладбище и подвернуть ногу, неудачно выйдя из такси. Хотя боль была сильной, про перелом узнала только по приезде. Прилетела в Нью-Йорк с оглушительным кашлем, подарками для детей и тёплой шалью: Лиля наотрез отказалась взять её обратно. Сразу вернулась в привычную колею: листала, перечитывала бумаги под пушкинское «И горько жалуюсь, и горько слёзы лью…». Случалось и такое, но кто видел её слёзы? Стены, портреты, книги; чайник, наконец.

А в декабре позвонила Лиля: «Живой!..» Охотно рассказала (приятно сделать человека счастливым). Она не связывалась со справочными бюро, не пялилась в компьютерный экран, как Ника, а подключила человеческий фактор, зайдя к дворничихе с простым вопросом: живёт ли здесь такой-то. Просто, как в деревне, где все знают всё про всех, а дворнику сам бог велел, хоть и не деревня. Никогда не знаешь, откуда явится на помощь deus ex machina: интернет не справился, а дворничиха – играючи, в два счёта.

Вероника и Лиля, знакомые с детства, встречались нечасто – их родители дружны не были, но время от времени Лилина мама приглашала в гости. Нику томило нарядное платье – тесноватое, с неудобной застёжкой, – и слишком туго заплетённые косички, но больше всего многократные предупреждения матери: «Смотри, чтобы Алик яйца не ел. И шоколад». У брата была тяжёлая аллергия, в то время говорили «диатез». Всегда тихий, послушный, он издали смотрел, как бойкие румяные дети, счастливые одним только отсутствием диатеза, с громкими криками носились по квартире. Никогда не присоединяясь к ним, он отводил глаза от шоколадных конфет и мандаринов. К счастью, мандарины были редкостью, появлялись только в хрустящих ёлочных слюдяных подарках, и по пути с ёлки домой Ника как-то дала ему съесть запретный плод. Кожуру засунула обратно в пакет; а куда было девать её в трамвае? Матери вдохновенно соврала, что сама съела, «ни кусочка не дала ему, честное пионерское!».

«Только, по-моему, я имя перепутала; хорошо, что дворничиху знаю давно, а то чуть не детектив получился: спрашиваю про Алика…» – и Лиля засмеялась.

4

Он всегда был Аликом и только в школе узнал своё полное имя: Олег. Учительница делала перекличку по классному журналу:

– Михайлец Олег!

Она произнесла: «Алех» – и ждала, переводя взгляд от одного лица к другому. Повторила: «Михайлец Алех», и тогда, сконфузившись, он на всякий случай встал.

Все звали его Аликом, только старая нянька называла ма́люх и сма́ркач, однако старая нянька не считалась, а вторая, Маня, вообще никак его не называла, зато была любимая.

Одного мальчика в их садике звали Олегом, его часто ставили в угол. Олег очень красиво и громко пел, учительница пения ласково называла его Олежкой. Значит, он, Алик, теперь будет Алех? Он так самозабвенно горевал, что первый день в школе ничем, кроме нового имени, не запомнился. Когда дома рассказал Нике, она смешно передразнила учительницу: «А-а-лех!» – будто чихнула. Смех прогнал обиду.

Школа вообще мало чем запомнилась, в садике было веселей. Воспитательницы ставили его в пример другим ребятам, и как-то Нонна Петровна сказала: «Лёгкий ребёнок, не сравнить с сестрой». Говорила она негромко, обращаясь ко второй воспитательнице, как её звали? – забыл. Анна Васильевна? Владимировна?.. Ника должна помнить, она раньше в этот садик ходила. В садике давали книжки-раскраски, но закрашивать картинки, кем-то уже нарисованные, было скучно, поэтому Алик часто дорисовывал то божью коровку, то самолёт в небе, то кошку. Он мечтал о настоящей, живой кошке, но сколько ни просил у мамы котёночка, та не соглашалась: «Только грязи мне в доме не хватало!» Сестра хотела собаку, но мама и слышать об этом не желала: «Собаки линяют, а я вам что, про́клятая, за всеми убирать?!» Она сердилась, хотя собака и кошка были ни при чём, просто папа снова собрался в командировку, в ужасный свой Ужгород, и мама говорила тёте Лене: на нервах играет. Ника делала уроки – или притворялась, очень уж внимательно прислушивалась к разговору на кухне, – он сидел на подоконнике, глядя в окно и жутко завидуя Вовке из четвёртой квартиры, который вышел гулять со своей таксой Муськой. Смешная собака: туловище длинное, а ноги кривые и короткие, как ножки у буфета. Вовка часто давал ему подержать поводок, и Муська слушалась Алика.

…Вовка сейчас его бы не узнал. Узнает ли сестра? Хотя, говорят, он мало меняется; самому-то не видно. Когда позвонила Лиля, он не сразу понял, кто она такая. Потом они вдвоём с дворничихой пришли. Пришлось обеих знакомить с Зепом, а дверь на кухню была открыта. Ничего особенного, подумаешь – он у себя дома, а в тот день как раз пенсию принесли (Зеп знает, когда приходить), – однако женщинам не нравятся пустые бутылки на кухне. Да кому какое дело – сестра нашлась, она в Америке живёт. Алик давно смирился с мыслью, что они никогда не встретятся, а тут вон оно что!..

– У меня есть её телефон. Хочешь, прямо сейчас наберём? – предложила Лиля.

Звонить «прямо сейчас» Алик был не готов – ему хотелось остаться одному, без Зепа, без этих баб. И вообще сейчас он не готов – не вчера расстались, а тридцать… нет, какое: больше, много лет назад. Нужно было время осознать, что сестра – есть, она жива, как было в детстве, в самое светлое время. Потом его жизнь стала менять цвет, утрачивать краски, меркнуть, а тогда – тогда было счастье, хоть и без кошки. Зато сестра была всегда, как мама и папа – до того дня, когда привычный и уютный мир обрушился, как домик из кубиков, и спасло его только неумение понять случившееся.

В садик в тот день за ним пришла тётя Поля. В кондитерской тётя купила шоколадный торт. Чайник на плиту поставила тоже тётя. Мама была дома – лежала на тахте с натянутым на голову пледом и повернувшись к стене. «Мама спит?» – спросил он у Ники. «Угу. – И добавила, обогнав его вопрос: – Папа уехал». Она ставила на стол новые чашки. Мама, вместо того чтобы обрадоваться торту, закричала: «Зачем ты принесла эту гадость, подсластить пилюлю, да?» Тётя Поля заговорила про детей – каких детей, не понимал Алик, – но стало только хуже. Мама с силой швырнула вилку, которая криво воткнулась в пол, и Алик удивлённо смотрел, как вилка долго дрожит, а мама продолжала кричать: «Ты!.. Много ты знаешь о детях? Ты хотя бы знаешь, откуда дети берутся?..» И тёткино тихое: «Представь, знаю». Мальчик изо всех сил старался не слушать: он-то знал, откуда… Сидел на подоконнике, отвернувшись от скандала, и рассматривал свой новенький лакированный пенал, подарок тёти Поли; осенью он пойдёт в школу. Верхняя часть трубочки снималась, изнутри торчали носики заточенных карандашей. Пенал был упоительно гладкий, раскрашенный красно-золотым по чёрному фону – листьями, красными ягодами, хвостатыми жар-птицами. Чудо-пенал маме не понравился: «У моей сестры папуасский вкус». Она купила Алику другой, кожаный. Новый был коричневый, скучный, и карандаши сразу пропитались острым запахом ботинок. «Не реви, балда, – смеялась Ника. – Сопрут твой кожаный в первый же день, и будешь носить тёти-Полин». Алик и сейчас помнил, как его успокаивало прикосновение к гладкому круглому пеналу. Сестра оказалась права: кожаный исчез вместе с вонючими карандашами, и мама сказала: «Какой же ты растёпа».

Он не сразу понял, что произошло. Папа, конечно же, в командировке, тётя Поля пришла в гости, скоро появится тётя Лена и влепит ему «бусю»; мир нерушим. Вряд ли он, в свои шесть лет, думал о прочности мира, но кубики любил и часто строил дома.

«Папа не вернётся», – строго сказала мама. Сестра молчала. Теперь она часто брала его к своей подруге Инке. У той был брат, ровесник Алика, и здоровенная собака Дита. Алик замирал, когда Дита лизала ему лицо, Владик смеялся: «Не бойся, не укусит!» – а Инка громко кричала собачье заклинание: «Фу!»

Дома стало теперь иначе. Весёлая тётя Лена почему-то не приходила, зато часто появлялась тётка. На взморье в то лето не ездили, но Алик о даче не грустил – мечтал, как пойдёт в школу. И тогда, он был уверен, первого сентября появится папа; они нарочно говорят, что он не вернётся.