Жди меня там

Глава 13

Сомов видел это своими глазами взрыв, ту мглу, которая накрыла не только небо, но капитана Ветрова, Сашку.

Взрыв был таким сильным, что земля под ногами дрогнула, а небо над городом окрасилось в багровый цвет. Столб пламени взметнулся вверх, закрывая собой всё, что было за ним.

— Сашка! — закричал Сомов, и голос его сорвался. — Капитан!

Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни и осколки. Он бежал туда, где только что был его командир, его друг, его брат по оружию.

Но когда он добежал, там была только воронка. Глубокая, чёрная, пахнущая гарью и смертью. И — тишина.

— Сашка! — закричал он снова, но в ответ — только эхо, которое разносилось по пустым улицам, как плач по мёртвому.

Он упал на колени, уткнулся лицом в пепел и завыл. Так, как умеют выть только те, кто потерял всё.

А где-то там, за горизонтом, Вера стояла у окна и ждала.

Она ждала сына, который не вернулся.

Прошёл месяц. Вера ходила на работу, пекла пироги, улыбалась Димке, который смотрел на неё с тоской, и ждала.

Она ждала. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду.

И однажды, когда она стояла у окна и смотрела на снег, ей позвонили.

— Вера Сергеевна, — голос в трубке был ровным, казённым, чужим. — Ваш сын, капитан Ветров Александр Владимирович, числится пропавшим без вести.

Вера уронила телефон. Он упал на пол, разбился, и из треснутого экрана всё ещё доносился голос:

— Вера Сергеевна, вы слышите меня? Поиски продолжаются...

Она смотрела на телефон, и мир вокруг неё рушился, как карточный домик.

«Опять, — подумала она. — Опять».

Она упала на колени, прижала руки к груди и закричала — так громко, что Димка прибежал из соседней комнаты.

— Мама! — он обнял её, прижал к себе. — Что случилось?

Она смотрела на него, и в глазах её была пустота.

— Сашка, — прошептала она. — Сашка пропал.

А за окном падал снег, и Вере показалось, что среди белых хлопьев она видит тень. Тень, которая смотрит на неё и улыбается.

— Он вернётся, — сказал голос из темноты. — Он вернётся, когда будет время.

Она не знала, когда это будет.

Но она ждала.

Глава 14

Прошёл месяц.

Январь выдался злым — не снежным, а морозным, колючим, с ветрами, которые выстуживали квартиры до самых батарей. Снег лежал неделями, не тая, покрываясь сверху ледяной коркой, которая хрустела под ногами, как битое стекло. Днём небо было белым, как молоко, а к вечеру наливалось свинцом, и город замирал, будто придавленный его тяжестью.

Вера стояла у окна и смотрела на двор.

Снег шёл третий день — мелкий, сухой, злой, он кружился в воздухе, подхватываемый ветром, и бился о стекло, как будто просился внутрь. Двор был пуст — только детская площадка с занесёнными качелями, да старый тополь под окнами, чёрный, голый, с ветками, облепленными снегом.

Телефон молчал уже полтора месяца. С тех пор, как пришло извещение: «Пропал без вести».

Вера не плакала. Она не могла плакать — слёзы высохли, оставив после себя только пустоту и холод, который разливался по телу, как яд. Она ходила на работу — в волонтёрский центр, где сортировала носки и упаковывала посылки для чужих солдат. Она улыбалась Димке, когда тот приходил домой, и спрашивала, как прошёл день. Она варила суп, пекла пироги и говорила, что всё хорошо.

Но внутри неё росло что-то тёмное, что-то, что она не могла контролировать. Злость. Нет, не злость — нечто более глубокое, более страшное. Ненависть. К войне, к судьбе, к тому, что забирает её сыновей одного за другим. И прежде всего — к себе. За то, что не уберегла. За то, что не смогла остановить. За то, что снова ждёт.

— Мам, — голос Димки прозвучал за спиной тихо, почти неслышно. — Ты опять не спишь?

Вера не обернулась. Она продолжала смотреть в окно, туда, где за пеленой снега угадывались очертания домов, деревьев, фонарей — всё то, что составляло её мир. Мир, который рушился на глазах.

— Я не могу спать, — ответила она. — Я не могу спать, когда не знаю, где он.

Димка подошёл ближе, положил руку ей на плечо. Он стал выше за последние месяцы, плечи его раздались, и в глазах появилась та стальная искра, которую Вера видела у Сашки. И у Владимира.

— Мам, мы найдём его, — сказал он. — Я найду.

Вера повернулась к нему, и в её глазах было что-то такое, что заставило Димку отступить на шаг.

— Ты найдёшь? — переспросила она. Голос её был тихим, но в нём слышалась сталь. — Как ты найдёшь его? Ты, мальчишка, который даже не знает, с какой стороны автомат держать?

Димка побледнел.

— Мам…

Но она уже отвернулась, и в её голосе появилась та самая нотка, которую Димка никогда раньше не слышал — жестокость, холодная, расчётливая, спрятанная за материнской улыбкой.

— Ты найдёшь? Как? — переспросила она.

Вера замолчала, и в тишине, повисшей между ними, было что-то страшное.

Она долго стояла, глядя в окно, на снег, который не хотел кончаться. Димка смотрел на её спину — прямую, напряжённую — и чувствовал, как внутри него что-то сжимается, как пружина.

Он знал, что она скажет дальше. Он знал это ещё до того, как она открыла рот.

— Я подписал контракт, — сказал он тихо.

Вера не обернулась. Только плечи её дрогнули — едва заметно, как от порыва ветра.

Внутри у неё всё оборвалось.

Она ждала этих слов. Знала, что он скажет. Чувствовала каждой клеткой, каждой жилкой, каждым нервом, который за последние месяцы обнажился и стал как оголённый провод. И всё равно — когда услышала, внутри что-то рухнуло. Как будто последняя стена, которая держала её мир, рассыпалась в прах.

Она стояла спиной к сыну и не могла обернуться. Потому что если обернётся — увидит его лицо, его глаза. То самое выражение, которое она видела у Владимира, когда он собирал вещмешок. У Сашки, когда он надевал форму. У всех мужчин её семьи, которые уходили на войну и не возвращались.

Она ненавидела войну. Ненавидела всей душой, всем сердцем, каждой клеткой своего тела. Она ненавидела её за то, что та забрала мужа. За то, что забрала Сашку. За то, что теперь забирает и Димку — её последнего, её младшего, её мальчика.

Но она не могла его остановить.

И это было самое страшное.

Потому что она знала — если остановит, он останется. Будет жить. Будет рядом. Будет пить чай на кухне, ходить на работу, растить детей. Но он никогда не простит ей этого. И она никогда не простит себе. Потому что он — сын своего отца. Брат своего брата. И он не сможет жить, зная, что мог пойти — и не пошёл.

«Это его выбор, — думала Вера, и слёзы, которых она не могла пролить, жгли глаза изнутри. — Это его долг. Его путь. Я не имею права его останавливать».

Она вспомнила Владимира. Как он стоял в дверях — молодой, красивый, в погонах подполковника, новые не успел надеть, — и говорил: «Я вернусь». Как она верила. Как ждала. Как получила похоронку.

Она вспомнила Сашку. Как он уходил в училище — мальчишка, почти ребёнок, с горящими глазами. Как она не спала ночами, думая о нём. Как получила извещение: «Пропал без вести».

Теперь — Димка.

И она знала, что не переживёт, если потеряет и его. Но знала и другое — если она его остановит, она потеряет его ещё раньше. Не физически — духовно. Он останется, но перестанет быть собой. Перестанет быть Ветровым.

«Господи, — взмолилась она про себя, — дай мне силы. Дай мне силы отпустить его. Дай мне силы поверить, что он вернётся».

Она глубоко вздохнула. Медленно, как будто воздух был водой. Потом повернулась.

Димка стоял перед ней — высокий, широкоплечий, с отцовской выправкой и материнскими глазами. И в этих глазах была решимость. Та самая, которая не знает преград.

— Когда? — спросила Вера, и голос её дрогнул.

— Вчера подписал. Через две недели — отправка.

Она кивнула. Медленно. Как будто это движение отнимало у неё последние силы.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросила она.

— Понимаю.

— Ты понимаешь, что можешь не вернуться?

— Понимаю.

— И ты всё равно идёшь?

— Иду.

Она смотрела на него долго. Очень долго. Как будто пыталась запомнить каждую черту его лица — каждую веснушку, каждую морщинку, каждый изгиб брови. Как будто прощалась.

Потом подошла к нему. Взяла его лицо в свои ладони — холодные, сухие, с тонкими пальцами, которые когда-то держали его, совсем маленького, на руках.

— Я не буду тебя останавливать, — сказала она. — Не потому, что я согласна. Не потому, что я не боюсь. А потому, что ты — Ветров. И я знаю, что ты не сможешь иначе.

Димка смотрел на неё, и в его глазах блеснули слёзы.

— Мам…

— Но я не хочу тебя благословлять, вернее это твоё решение. Потому что не могу. Потому что я не хочу, чтобы ты уходил. Потому что я боюсь, что ты не вернёшься. Потому что я уже потеряла мужа и сына, и я не переживу, если потеряю и тебя. Но я мать, и я благословляю, храни тебя Господь — продолжила Вера, и голос её стал твёрдым. — Она замолчала. В комнате было тихо — только снег стучал в окно, да где-то вдалеке гудел лифт.

— Я буду молиться, — сказала она. — Каждый день. Каждую ночь. За тебя. За Сашку. За всех, кто там. Я буду молиться, пока ты не вернёшься. И когда вернёшься — тоже буду.

Она отпустила его лицо, сделала шаг назад.

— Иди, — сказала она. — Иди и найди его. И знай — я люблю тебя. Больше жизни.

Димка смотрел на неё, и в его глазах было столько всего — благодарность, боль, любовь, страх — что он не выдержал. Шагнул вперёд, обнял её крепко, так, как обнимают в последний раз.

— Спасибо, мам, — прошептал он. — Спасибо.

Она прижалась к его плечу, и слёзы, которых она не могла пролить раньше, наконец хлынули — горячие, солёные, обжигающие.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Я люблю тебя, сынок.

После того, как Димка ушёл — в свою комнату, собирать вещи, — Вера стояла посреди кухни и смотрела на икону.

Богородица смотрела на неё с деревянной доски — тёмная, старая, с ликом, выцветшим от времени. Она была в этой семье давно — ещё от бабушки, которая молилась перед ней, когда уходил на войну дед. Потом — мать Веры, которая молилась за Владимира. Потом — сама Вера, которая молилась за Сашку. И вот теперь — за Димку.

Вера зажгла свечу. Огонь дрожал, отбрасывал тени на стены, и в этом дрожащем свете лик Богородицы казался живым. Как будто она смотрела. Как будто слушала.

Вера опустилась на колени. Не специально — просто ноги подкосились. Она стояла на холодном полу, смотрела на огонь и молилась. Не так, как раньше — не словами надежды и веры, а как человек, который уже потерял всё и не боится потерять больше.

— Пресвятая Богородица, — сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым. — Я не знаю, слышишь ли ты меня. Я не знаю, есть ли ты вообще. Но я больше не могу. Я не могу ждать. Я не могу бояться. Я не могу терять.

Она замолчала. Свеча горела ровно, не колеблясь.

— Я прошу тебя, — продолжила она. — Сохрани моих сыновей. Сохрани Сашку — где бы он ни был, в плену или в бою, живой или раненый. Сохрани Димку — он ещё мальчишка, он не знает, что такое война. Сохрани всех — всех детей, всех матерей, всех, кто ждёт.

Она наклонилась ниже, почти касаясь лбом пола.

— Я знаю, что ты тоже мать, — прошептала она. — Ты знаешь, что такое терять сына. Ты знаешь, каково это — видеть, как он уходит, и не иметь сил его остановить. Ты знаешь, каково это — ждать.

Слёзы текли по её щекам, капали на пол, на деревянные доски, оставляя тёмные пятна.

— Я не прошу чуда, — сказала она. — Я прошу только, чтобы они вернулись. Оба. Живыми. И я обещаю — если они вернутся, я сделаю всё, что смогу, чтобы помочь другим. Чтобы ни одна мать не плакала так, как я. Чтобы ни один сын не уходил на войну.

Она замолчала, глядя на огонь.

И в этот момент ей показалось, что лик Богородицы дрогнул. Как будто она улыбнулась. Как будто услышала.

Вера закрыла глаза и осталась так — на коленях, перед иконой, в тишине, которая была громче любой молитвы.

Она молилась за Сашку. За Димку. За Владимира — который уже никогда не вернётся. За всех солдат, которых она не знала. За всех матерей, которые ждали. За всех детей, которые остались без отцов.

Она молилась, и в этой молитве было всё — её боль, её страх, её надежда. И вера. Та самая вера, которую она не могла потерять, даже когда всё вокруг рушилось.

В молитвах она находила покой. Тот самый покой, который не зависит от внешних обстоятельств. Покой, который идёт изнутри.

«Я не могу изменить то, что происходит, — думала она. — Я не могу остановить войну. Я не могу защитить их. Но я могу молиться. И я буду. Пока бьётся сердце. Пока дышу. Я верю, что они вернутся. Я верю, что война кончится. Я верю, что мы будем вместе. Я ВЕРЮ!».

Она поднялась с колен. Вытерла лицо. Посмотрела на икону.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что ты есть.

И в её глазах зажёгся тот самый огонь — огонь, который не гаснет, даже когда всё вокруг рушится. Огонь, который делает душу стальной.

Две недели пролетели как один день.

Вера собирала Димку в дорогу — складывала вещи, покупала всё, что могло понадобиться, шила мешочки для документов. Она не говорила о том, что чувствует. Она просто делала. Потому что слова были лишними.

В день отправки Вера пришла на вокзал.

Мороз стоял такой, что дыхание вырывалось изо рта облачками пара и тут же оседало на воротниках белым инеем. На перроне было людно — солдаты, провожающие, дети с игрушками, женщины с сумками. Вера стояла в стороне, в чёрном платке с хохломскими узорами , и смотрела на Димку.

Он был в форме. Новенькой, ещё не обмятой, с иголочки. И в этой форме он был так похож на Сашку, что у Веры сжалось сердце.

— Мам, — сказал Димка, когда объявили посадку. — Я вернусь.

— Я знаю, — ответила она. — Я буду ждать.

Она обняла его — крепко, так, как обнимают в последний раз. Димка чувствовал, как она дрожит, как её пальцы впиваются в его спину, как она пытается запомнить его — каждую черту, каждое движение, каждое дыхание.

— Иди, — прошептала она, отпуская его. — Я люблю тебя.

Димка кивнул, не в силах говорить. Он поднялся в вагон и встал у окна.

Поезд тронулся.

Вера стояла на перроне и смотрела, как он уезжает. Она не махала рукой. Она просто стояла — прямая, как памятник, с сухими глазами.

Когда поезд скрылся за поворотом, Вера развернулась и пошла прочь.

Она не пошла домой, ноги туда не шли, она пошла в волонтёрский центр. Там её ждали дела — посылки, письма, носки для чужих солдат. Там её ждала работа, которая заглушала боль.

Там её ждала жизнь.

А в поезде, который уносил её сына вдаль, Димка смотрел на проплывающие мимо заснеженные поля, леса, деревни, и думал о том, что теперь он — солдат. Теперь он — защитник. Теперь он — тот, кто должен найти брата.

Он достал из кармана отцовскую фотографию, маленькую 3 на 4.

— Пап, — прошептал он. — Я не подведу. Я буду его искать.

Поезд шёл на юг.

1

БК (сокр.) - боевой комплект.