Я боюсь стареть
Что принято думать о людях этого возраста?
«Они медленнее».
«Им трудно учиться новому».
«Работодателям нужны молодые».
Здесь тоже нельзя автоматически сказать: «Это всего лишь стереотип». Возрастная дискриминация существует, а некоторые ограничения среды вполне реальны. Но социальное ожидание и характеристика конкретного человека всё равно требуют различения. Четвёртый слой — личная интерпретация.
Что всё это означает именно для меня?
Вот здесь «мне, возможно, будет труднее найти новую работу» способно превратиться в «я становлюсь ненужным». Заметьте расстояние между этими фразами. В первой речь идёт о ситуации. Во второй — уже о собственной ценности. И наконец, пятый слой — тревожный прогноз.
Что моё воображение достраивает дальше?
«Я потеряю работу, другую не найду, окажусь зависимым от близких, перестану уважать себя».
Иногда между исходным фактом и таким финалом помещается несколько десятилетий ещё не прожитой жизни. Но тревога умеет преодолевать это расстояние с завидной скоростью. Эти пять слоёв — не тест и не универсальная схема человеческой психики. Не каждая тревожная мысль будет аккуратно раскладываться на пять частей, и не обязательно искать их все. Это всего лишь способ остановить мгновенное превращение одного утверждения в другое.
Изменение — в судьбу.
Риска — в гарантию.
Чужого ожидания — в собственный приговор. Можно попробовать сделать это с одной своей мыслью о старении. Не со всем страхом сразу. Мы уже знаем, насколько велико это слово. Возьмите одно предложение, которое иногда возникает у вас после слов «когда я стану старше…». И посмотрите: где в нём наблюдение? Где возможный риск? Где слышится представление о том, что «положено» людям определённого возраста? Где появляется ваше собственное значение происходящего? И что воображение уже успело предсказать дальше? Не нужно непременно обнаруживать ошибку.
Иногда после такого разбора выясняется, что опасение имеет вполне реальные основания.
Это тоже результат.
Точность нужна не для того, чтобы доказать себе: «Я зря боюсь». Она нужна, чтобы понимать, чего именно касается страх. Первые пять глав мы шли именно к этому. Начали с огромного «я боюсь стареть». Затем обнаружили внутри него разные предполагаемые потери. Увидели, что календарный возраст и переживание собственного возраста не совпадают автоматически. Услышали социальные правила о том, что человеку «уже поздно» и что ему «ещё положено». А теперь заметили самое важное: некоторые из этих правил могут однажды перестать звучать как чужие.
Но распутывать страх только в голове удобно до определённого момента.
Потому что возраст умеет становиться видимым. Однажды человек подходит к зеркалу и замечает не социальное правило, не прогноз и не цифру. Он замечает изменение собственного лица.
И вопрос «что я об этом думаю?» становится гораздо труднее отделить от другого:
«Что теперь увидят во мне остальные?»
Глава 6. Зеркало, которое вдруг стало календарём
Зеркало ничего не сказало.
Оно вообще в этом смысле безупречно воспитано: не комментирует, не сочувствует, не пытается приободрить. Просто однажды утром в ванной человек замечает у глаза линию, которой, кажется, раньше не было.
Он наклоняется ближе.
Линия остаётся.
Можно включить другой свет. Умыться. Выпрямиться. Посмотреть ещё раз с выражением лица, которое почему-то кажется более молодым. Линия проявляет редкую принципиальность. Конечно, это не первая перемена во внешности. Лицо менялось всю жизнь. Детская округлость исчезла, черты становились взрослее, менялась причёска, вес, кожа, выражение глаз. Но некоторые изменения мы воспринимаем просто как изменения, а другие мгновенно связываем со временем. Седой волос оказывается не только волосом. Морщина — не только складкой кожи.
Изменившийся овал лица — не только новой чертой.
Всё это вдруг получает общий заголовок:
я старею.
И вот здесь зеркало из предмета превращается почти в календарь. Человек смотрит на лицо — и видит время.
Это может быть неприятно.
Стоит сказать об этом прямо, потому что разговор о внешнем старении удивительно быстро обрастает правильными советами. Нужно полюбить морщины. Увидеть в них историю жизни. Перестать зависеть от стандартов красоты. Радоваться каждому седому волосу как свидетельству прожитых лет. Кому-то такой взгляд действительно близок.
А кому-то нет.
Если вам не нравится какое-то изменение собственной внешности, это ещё не означает, что вы недостаточно мудры, плохо относитесь к возрасту или стали жертвой тщеславия. Внешность имеет значение для многих людей. Мы узнаём себя в собственном лице, предъявляем его миру, видим реакции окружающих. Желание нравиться себе и другим не заканчивается в день, когда в паспорте появляется определённая цифра.
Поэтому не будем требовать от человека восторга перед каждой новой морщиной.
Интереснее другое.
Что именно происходит между:
«моё лицо изменилось»
и
«я стал выглядеть хуже»?
Первое предложение описывает изменение.
Второе уже содержит оценку.
Но было бы слишком просто решить, что оценку человек целиком придумывает сам. Представления о привлекательности существуют не в вакууме. Мы живём среди изображений, комплиментов, сравнений, рекламы, культурных привычек и вполне реальных реакций других людей. Молодость часто оказывается частью языка, на котором общество говорит о красоте и желательности.
Поэтому человеку может быть больно не потому, что он однажды по собственной прихоти решил считать морщины недостатком. Он мог много лет видеть, какие лица называют «свежими», какие изменения предлагают «исправлять», кому говорят «вы прекрасно сохранились», а чью внешность описывают так, будто возраст требует оправдания.
И всё же между изменением и приговором остаётся пространство. Небольшое, иногда почти незаметное — но важное. Представьте женщину, которая обнаружила первые заметные седые пряди. Они ей не нравятся. Она красит волосы.
Что произошло?
Можно рассказать эту историю как капитуляцию перед культом молодости. Можно — как свободный выбор человека, которому нравится определённый цвет волос. А можно не торопиться назначать правильное объяснение. Другой человек перестаёт краситься и оставляет седину. Это тоже не обязательно акт освобождения от общественных стандартов. Возможно, ему просто надоело каждые три недели сидеть с краской на голове и выяснять, почему корни растут с такой производственной дисциплиной. Одинаковое внешнее изменение способно получать разное значение.
И именно значение часто оказывается болезненнее самой детали. Морщина может означать: «моё лицо меняется». А может: «я больше не привлекательна». Седина: «волосы теряют пигмент». Или: «теперь все сразу увидят, сколько мне лет». Изменение фигуры: «моё тело стало другим». Или: «я больше не имею права носить то, что люблю». Последние фразы уже говорят не только о теле. В них появляется взгляд — собственный и чужой. И здесь полезно не убеждать себя, что внешность не важна, а на мгновение задержать скорость, с которой наблюдение превращается в вывод о себе.
Не обязательно смотреть на морщину и думать: «Она прекрасна».
Иногда достаточно не дописывать к ней автоматически:
«Следовательно, я становлюсь хуже».
Это гораздо более скромная задача.
И, пожалуй, более честная.
Потому что возраст действительно меняет внешность. Некоторые перемены нам понравятся, другие — нет. Мы можем ухаживать за собой, красить волосы или не красить, пользоваться косметикой, менять одежду, переживать из-за фотографии, удалять её и через десять минут возвращать обратно, потому что остальные кадры оказались ещё хуже.
Но за всеми этими бытовыми решениями постепенно проступает вопрос, который зеркало само задать не может.
Почему видимая молодость получила такую власть над словом «привлекательность»?
И кто вообще установил мерку, по которой более молодое лицо так легко оказывается лицом «получше»?
Глава 7. Почему молодость превратилась в единицу измерения
Есть комплимент, который звучит особенно интересно:
— Вы прекрасно выглядите для своего возраста.
Обычно предполагается, что человеку должно быть приятно. И часто ему действительно приятно.
Но попробуйте мысленно убрать последние три слова.
«Вы прекрасно выглядите».
Что изменилось?
Во втором случае внешность оценивают сама по себе. В первом к ней незаметно приставлена шкала. Как будто существует отдельная таблица нормативов, где для каждого десятилетия предусмотрена своя допустимая степень прекрасности.
Самое любопытное начинается, если спросить: что обычно считается особенно хорошим результатом на этой шкале?
Как правило, выглядеть моложе.
Мы редко слышим восхищённое:
— Вам пятьдесят? Никогда бы не подумала. Вы выглядите на шестьдесят два!
Даже если человек на шестьдесят два выглядит совершенно замечательно, устройство комплимента почему-то ломается. Молодость здесь становится направлением, в котором следует ошибиться. В предыдущей главе мы остановились перед зеркалом и разделили два утверждения: «моё лицо меняется» и «я выгляжу хуже». Но откуда берётся мерка, позволяющая так быстро перейти от первого ко второму?
Одного ответа нет.
Наше отношение к внешности складывается из множества вещей: личного вкуса, опыта, отношений, среды, культурных образов, собственных представлений о привлекательности. Было бы слишком просто объявить человека пассивной жертвой рекламы или общества.
И всё же социальный контекст существует. Исследования эйджизма и возрастных стереотипов показывают, что представления о возрасте способны иметь реальные психологические, поведенческие и социальные последствия. Они не диктуют каждому человеку, что именно считать красивым, но позволяют серьёзнее отнестись к среде, в которой молодость нередко оказывается положительной характеристикой сама по себе.
Посмотрите на язык.
«Молодая кожа».
«Молодой овал лица».
«Омолаживающая стрижка».
«Антивозрастной уход».
Мы настолько привыкли к этим выражениям, что почти не замечаем заложенного в них направления движения.
От старшего — к младшему.
От признаков возраста — к их уменьшению. Само по себе это ничего не доказывает о том, как конкретный человек должен относиться к собственной внешности. Можно пользоваться антивозрастным кремом и совершенно не страдать от мысли о старении. Можно не пользоваться ничем и каждый день тревожно разглядывать лицо.
Но язык выдаёт одну любопытную привычку: молодость легко становится не просто возрастным состоянием, а положительной характеристикой. И тогда сравнение оказывается устроено не совсем симметрично. Представьте фотографию двадцатилетнего человека рядом с его фотографией в пятьдесят.
Можно сказать:
«Здесь он моложе, здесь старше».
Это описание.
Но почти незаметно рядом появляется другое:
«Здесь он ещё хорошо выглядит, а здесь уже сдал».
Время словно получает направление не только вперёд, но и вниз. Так возникает опасная подмена: изменение начинает выглядеть как проигрыш в соревновании, правила которого никто с нами не обсуждал. Причём соперником иногда становится собственная фотография двадцатилетней давности. Состязание, прямо скажем, организовано с некоторой процессуальной несправедливостью. У фотографии нет недосыпа, ипотеки, рабочих чатов и необходимости прожить следующие двадцать лет. Она вообще находится в чрезвычайно выгодном положении: однажды получилась — и больше не стареет.
А человек продолжает жить.
Проблема не в том, что нам нельзя предпочитать своё молодое лицо нынешнему. Можно. Не обязаны мы и объявлять каждую возрастную перемену новой разновидностью красоты.
Но полезно замечать саму линейку, которой производится измерение. Если единственным эталоном привлекательности становится собственная более молодая версия, результат сравнения известен заранее. Время устроено так, что двадцатилетнюю фотографию в этом конкурсе невозможно победить, оставаясь живым человеком.
Есть и другая трудность.
Мы смотрим не только на себя. Мы видим, кому чаще достаются роли желанных и заметных. Какие лица оказываются на обложках. Какие изменения внешности обсуждаются как недостатки. Кому говорят «прекрасно сохранилась», словно человеческое лицо — банка домашних помидоров, которую с некоторой тревогой достали из погреба. Эти наблюдения не означают, что существует единый заговор против возраста. Они лишь становятся частью среды, внутри которой человек пытается понять: буду ли я по-прежнему привлекательным, когда стану заметно старше?
И здесь вопрос о красоте начинает понемногу меняться.
Сначала он звучал:
«Буду ли я нравиться себе?»
Теперь рядом появляется другой:
«Буду ли я вообще по-прежнему замечен как человек, на которого смотрят, которым интересуются, которого выбирают?»
Это уже не только разговор о морщинах. Можно примириться с изменившимся лицом и всё равно бояться, что окружающий мир начнёт смотреть сквозь тебя. И тогда страх потерять молодость оказывается связан не только с зеркалом. Он выходит из ванной вслед за нами — туда, где находятся другие люди.
Глава 8. Стать невидимым
В кафе было шумно.
За соседним столиком кто-то отмечал день рождения, официанты лавировали между стульями, кофемашина время от времени выпускала пар с таким звуком, словно тоже была недовольна обслуживанием.
Женщина лет шестидесяти подняла руку:
— Молодой человек…
Официант прошёл мимо.
Она подождала и позвала ещё раз. Потом ещё. Наконец он заметил её, подошёл, извинился, принял заказ.
Ничего особенного.
Возможно, действительно не услышал.
Но женщина вдруг подумала:
«А если дело не в этом?»
Вот так иногда начинается страх невидимости. Не обязательно с большого унижения или открытой дискриминации. Иногда достаточно нескольких мелочей, которые ещё вчера ничего не означали. В компании вопрос адресовали не вам, хотя вы разбираетесь в теме. Продавец сначала заговорил с человеком помоложе. На общей фотографии кто-то сказал: «Молодёжь — вперёд», — и вы вдруг обнаружили себя в той части комнаты, которая, видимо, должна была олицетворять всё остальное. Каждый отдельный эпизод допускает десяток объяснений.
Но если страх старения уже существует, воображение быстро предлагает одиннадцатое:
меня начинают меньше замечать. В предыдущих главах мы говорили о внешности и о молодости как мерке, с которой человек может сравнивать себя. Но желание быть увиденным гораздо шире желания считаться красивым. Нас замечают, когда слушают до конца.
Когда спрашивают наше мнение.
Когда встречаются с нами взглядом.
Когда шутят именно с нами, а не вежливо улыбаются издалека.
Когда в разговоре мы остаёмся участником, а не постепенно превращаемся в предмет интерьера — вполне приличный, ухоженный, никому особенно не мешающий. И поэтому тревога перед старением иногда звучит не как «я стану некрасивым».
Она звучит тише:
«Я перестану быть человеком, на которого обращают внимание».
Здесь важно не совершить удобную ошибку и не сказать: это только ваши мысли. Эйджизм существует. Возрастные стереотипы способны влиять на то, как к людям относятся, какие ожидания с ними связывают и какое место им предоставляют в социальных ситуациях. Поэтому опыт человека, чувствующего, что из-за возраста его действительно стали меньше слушать или иначе воспринимать, нельзя автоматически объявлять тревожной фантазией.
Иногда тебя действительно не видят.
Но из этого ещё не следует, что теперь тебя не будут видеть нигде. Между конкретным опытом и прогнозом на всю оставшуюся жизнь есть расстояние, которое тревога умеет сокращать почти мгновенно.
Официант не заметил.
Значит, я становлюсь невидимым.
На встрече перебили.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: