Современники и классики. Выпуск 3. Врата открыты всем входящим

Алые паруса на реке Желтухе

(краткий роман)

Местный житель отдалённого от цивилизации селения пробивался сквозь густые заросли на краю огородов. Он продирался сквозь кусты, расталкивал и приминал стебли трав, выросшие выше него, и шёл. Еле заметная тропинка, а скорее всего, память о ней вела его куда-то в дремучую древность. Мало кто по ней ходил, оттого она и зарастала к середине лета лопухами, лебедой, быстро растущими кленовыми побегами и ивовым кустарником. Он сюда заглядывал нечасто, но регулярно. Расчистил от кустов у берега реки место, до удаления корней, так что вырастала теперь тут только мягкая травка. Этот человек приходил сюда отдыхать. И если бы он был чуть-чуть посовременнее, то, наверное, сказал бы, что тут его место уединения от стремительной жизни цивилизованного мира.

Но в этот раз здесь оказалось не так пустынно, как он ожидал. Что-то «не то» он ощутил уже за несколько десятков шагов от места своего посещения и насторожился. Необычные запахи разносил ветерок. Что это? Цветёт какая-то трава? Ну, может, и так. Тем и успокоил себя.

Но вот он вывалился на открытую местность и от неожиданности увиденного издал звук, напоминающий тявканье пуделя, в ответ раздался визг, будто гонялись по деревне за свиньёй и животное, ускользая от ловцов, выражало недовольство происходящим.

На своей поляне он увидел девушку, незнакомую, не из их деревни. Как она здесь оказалась? Это аромат её духов забил все запахи летнего цветения трав.

Она лежала на расстеленной простыне. Загорала, читала книгу. Но при появлении незнакомца издала уже описанные звуки, вскочила на ноги, схватила в охапку всё, что у неё было: одежду, очки, шляпку и книгу, будто опасаясь пропажи вещей. Всё это прижала к голому телу, закрытому только купальником, напоминающим несколько ниточек, ничтоже сумняшеся, незначительно закрывающих некоторые части тела. Но, увидев мужичка ростом со школьника, она успокоилась и чуть погодя спросила ещё дрожащим голосом:

– Ты кто? – уже понимая, что к существам потустороннего мира или персонажам дремучих сказочных лесов этот индивид не относится.

– Я? Я живу тут.

– Где? Прямо тут?

– Не, в деревне… А ты… вы кто?

– Я тоже живу… жила здесь.

– Не знаю такую, не узнаю́… А чья вы?

– Я дочь Першиных, таких знаешь? – спросила девушка и, переложив в одну руку все свои вещи, другой рукой стала поправлять волосы.

– Да! Значит, ты… вы… Аня? Приехала в гости?

– Да!.. Погоди-погоди… ты Верми… – Аня в упор посмотрела на своего собеседника и после заминки продолжила речь: – Кажется, тебя Колей зовут? Митрофанны сын?

– Да, а ты что тут… загораешь?

– Я? Загораю, книжку читаю…

– Какую книжку?

– Интересную. Перечитываю. У матери нашла. «Алые паруса» называется. Читал?

– Не-а, а про чё книга?

– Про любовь, почитай, интересно…

И Аня начала вдруг рассказывать что-то из книги деревенскому дикарю, некогда ей знакомому. Наверно, ещё не отошла от пережитого стресса. Вот так и позагорала она от нечего делать на приглянувшейся полянке!

На этой реке никогда не было ни одного корабля. Даже самая завалящая лодка не плавала в её русле, никто из живущих такого не помнил. Надобности в средствах передвижения по воде не было: с одного берега на другой можно камень перебросить. И зачем в таком случае куда-то плыть на кораблях и лодках?.. Настолько Желтуха была неширокой рекой! И глубина её вполне измерялась на большом расстоянии высокими рыболовными сапогами: если войти в них в реку, то не до самых краёв доставала вода и в наиболее глубоком месте.

А в некоторых изгибах река сужалась в берегах до обычного ручья. И тут можно было не то что перебросить камень на другой берег, а просто переплюнуть реку, если постараться, – некоторым удавалось. Чем, в сущности, часто занимался один из жителей вымирающей деревни. Кличка у него была Вермишель. А имя его, Николай, почти никто не помнил.

Судьба его обидела. Он не только был неказистый, малорослый человечек, но и ума природа для него пожалела. Поэтому он иногда и придумывал себе странные занятия: например, переплёвывать с одного берега на другой.

Ещё в детстве, в школьные годы, он увлёкся этим упражнением: переплёвыванием реки. Уйдёт с уроков: так романтично на природе, мечтательный и задумчивый, стоит и часами переплёвывает реку. Раз – плевок на алгебру, два – на литературу. Такая оценка, пара за четверть, по этому предмету нередко у него и была. А вот на труд ему не хотелось наплевать. Тут у него была прямо-таки эмоциональная зависимость. Даже когда директор озадачивал мужскую часть класса какой-нибудь расчисткой снега, Вермишель делал это с удовольствием, с некоторым потрясным усердием, будто чувствуя призвание к этому. Пыхтел и упирался в лопату, которая по большому счёту превосходила его рост. Такой он был романтичный.

Хотя, конечно же, не думал, что по этой реке приплывёт к нему однажды под алыми парусами Ассоль. Хотя бы уже потому, что никогда не читал удивительной книги про мечтательницу о заморских принцах. Но, может быть, мечты о прекрасной даме и жили в нём.

Романтичный этот работяга пилил на труде деревяшки, забивал гвозди, долбил дырки, да так, что порой трудовику приходилось останавливать его и выгонять из мастерской. Иначе ведь весь учебный материал перепортит.

Анька Першина родилась в хорошей семье: мать – бухгалтерша, отец – зоотехник. И быть бы ей какой-нибудь честной ветеринаркой или человеческой фельдшерицей на селе, не возникни в ней, то ли от природы, то ли от недовоспитания, характер неудобный, требующий постоянных перемен, а то и вовсе удовольствий – от такой «скушной» и быстро летящей жизни.

Это проявлялось уже с самого начала, с первых шагов, с первого класса, даже с первого дня учебного года. Привела её мать в школу в сентябре, оставила учиться и ушла. А Анька посидела один урок, потом подошла к учительнице и говорит: «Посмотрела я, как тут у вас. Скукотища! Пойду-ка я домой, на…» И матерным словом закончила. Учительница за голову схватилась. Едва поймала Аньку на выходе, посулила показать бабочек и камешки в музее школы. Еле уговорила.

Но и всё оставшееся время в учебном заведении Аня пребывала неохотно. И при первой же возможности отбыла в город, где будто бы пропала на долгие годы, так что о ней мало кто что знал. Прошло, наверное, десять лет, прежде чем она появилась в родной деревне.

Вермишель остался на селе. Никуда не уехал. Да и где такого ждали? Никудышный даже по деревенским меркам, в городе он совсем бы пропал. А тут он неплохо, вообще-то, устроился. Завёл хозяйство, огород, живность и всё такое… Было время, он даже подумывал жениться. Но кто на такого позарится? Так он и прожил почти до сорока лет на одном месте.

Заботилась о нём и о хозяйстве в основном мать. Но в последнее время стала она болеть: отказывали колени. И она уже редко выходила: в огород ли, в магазин ли. Сидела у окна, а чаще всего за печкой лежала на лавке. В общем, стала инвалидом. Николай крутился один, заботясь о матери. А отца Вермишель никогда не знал. Мать-одиночка ничего не рассказывала о нём сыну. Как он был зачат, неизвестно. И это ещё ничего, главное – явно никто по-мужски не помог такому человечку ум-разум обрести.

Анька приехала по просьбе в письме от своей родительницы: разболелся отец, серьёзно разболелся, так, что уже перестал вставать несколько дней, думали, уж умрёт. Вызвали пропащую дочь попрощаться… Но Анна пожила пару дней дома, поухаживала за родителем, матери помогла по хозяйству, и отец вроде бы стал поправляться. Ожил и даже повеселел. Однако попросил её пожить хоть несколько дней в отчем доме. И дочь пообещала. Ну не могла она отказать плачущей матери и совсем больному и грустному отцу, единственная дочь своих родителей.

Для Анны жизнь здесь была мучением. Разговоры с матерью и отцом по поводу всяческих новостей быстро закончились, прогулки по деревне не вызывали радости. И она бы совсем заскучала, но, на её счастье, приехала из города в это же время её закадычная школьная подруга Валька Шлёпкина. Она постоянно посещала родные места. Вот Валька не отрывалась так далеко от деревни, как Анька, годами не бывавшая в своей вотчине. Шлёпкина практически была жительницей этой местности, хотя работала в городе, расположенном в пятидесяти километрах от деревни. Чего не скажешь про Анин город – за тысячу вёрст от родной деревни…

Радости встречи у подруг не было предела. Вот залетела Валька в дом к Ане, бросились подруги обниматься. Начали разглядывать друг друга. У одной ногти длиннее пальцев, у другой причёска новомоднящая… Главное – жизнь как? У Вальки был в городе постоянный сожитель. Жила она у него в квартире. Жениться он на ней только собирался. А Анька уже три раза была замужем, но на квартиру себе накопила и жила в своё удовольствие.

Но как-то надо развлекать себя в этой дыре. И куда податься, где пообщаться с молодыми людьми, да хоть бы и с немолодыми?

Это они начали обсуждать уже в первые минуты своей такой неожидаемой и незапланированной встречи в родных пенатах. Если одна Валька, бывая в деревне, не думала об этом, то с подругой вместе начали они размышлять о развлечении. Девки-то были в самом соку, в самом сексуальном своём состоянии.

Вермишель после встречи со старой знакомой почувствовал какую-то приподнятость в настроении. Он даже порой начинал напевать весёлую песню из детских лет, которую учили ещё в школе, то ли «взвейтесь кострами», то ли «у дороги чибис». Отбивает косу на специальном станке-козле – поёт. Несёт пойло скотине – мурлычет мелодию. Впрочем, песни у него были на один мотив. А слова он знал приблизительно, поэтому выходило у него что-то такое модерновое. Современные меломаны поаплодировали бы. Хохмы ради. Но своё искусство Вермишель в массы не выносил. Да и какие массы? С ними, с массами людей, всегда были проблемы. Люди, близко с ним общавшиеся, не ахти как к нему относились. В школе он был для всех тем козлом отпущения, на котором не отбивали косу, а всегда отыгрывались.

Бывало даже так. Получит, скажем, Мишка от Васьки люлей – и расстроится. А потом даст подзатыльник Вермишелю – и легче станет. Вроде не он, Мишка, самый слабый. Ну а Вермишель не унывал. Он как бы этого унизительного подзатыльника и не ощутит, начнёт что-нибудь рассказывать: типа какой он будет в будущем сильный и отважный. Все посмеются и забудут.

В общем, болтливый был Вермишель, так что с ним было не скучно.

Да и все его обидчики-ровесники разъехались теперь, и обижать его стало некому, к тому же возраст у него уже становился приличным. И даже, кажется, проблески разума стали замечать у него односельчане.

Немного погодя после встречи он стал не только весёлым, но и порой задумчивым. То выходил к реке и будто приглядывался к ней, мерил палкой дно и расковыривал тину. То заходил в свою мини-мастерскую – полуразваленный сарай, где пытался что-то строить, вспоминая об уроках в школьной мастерской. Что-то примеривал и приглядывал. Соединял и сбивал стволы брёвен, строил какую-то платформу, по бокам наращивал досками вверх, как борта.

Поделиться ему своими замыслами было не с кем. Кроме свиньи Машки. А свинья, когда ещё была маленькой, очень привязалась к Вермишелю, ходила за ним, как собачка. Пойдёт хозяин в посадку за грибами – и она, тогда ещё поросёнок, с ним. К речке отправится – и она там, поковыряет у берега. В общем, друзья были они не разлей вода. Но потом выросла Машка примерно так до центнера, и не стал её брать с собой Вермишель. Оставлял в хлеву. Забить бы её пора. Да жалко, ведь почти родная. Так она и жила, жирея, несколько лет. Мать ругалась: надо забить свинью; а Вермишель всё медлил.

И, как к другу, приходил хозяин к Машке поговорить. Вот и теперь он подошёл к её хлеву и начал с ней беседу словно бы с середины, будто свинья уже знала его замыслы и теперь слушает продолжение размышлений.

– Старики говорили: за нашим огородом раньше был омут глубиной метра три. Теперь-то тиной всё затянуло. А я так кумекаю, что если тину посильней расшевелить, она может и утечь. Расчистится дно. Да вычерпать тину можно, чтобы лодка проплыла. Хотя бы до конца деревни. Как ты думаешь, можно это сделать? Я думаю, возможно. А атлас у меня есть, я видел у матери в сундуке.

Так делился своими соображениями Вермишель с Машкой. Свинья будто всё понимала, и впрямь можно представить, что мыслила она по-человечески, как долго общавшаяся с людьми, что у Вермишеля начинается какая-то история про любовь, как в книге.

«Да нет, – могла бы думать Машка, – нельзя говорить о хозяине как о дурачке, чудаковатый и несуразный – да. Но он понятливый, просто какой-то впечатлительный, мало видевший много чего интересного». А Вермишель думал об Анне, напевал песни. И как там, Зурбаганом, размышлял Вермишель, можно было бы назвать их деревню Козлиновку.

Он вспоминал, какой была Аня в своём детстве. Хорошо помнил её в платьицах, в которых в детский сад отправляла её мать, а потом – взрослеющую, в коротких юбочках, становящуюся красавицей. Вермишель был старше её лет на пятнадцать и тогда только просто отмечал её, подрастающую, красивую девушку. Однако высказывать свои симпатии не решался, понимал о своей сути довольно много. А тут вроде что-то затмило и без того слабый разум бедолаги.

В приподнятом настроении Вермишель начал прогуливаться чаще обычного да просто шастать по деревне, и всё мимо дома Першиных, как бы невзначай останавливаясь у их палисадника. И встреча с Анной не заставила себя долго ждать.

Вышла она за ворота нарвать травы поросёнку, а Вермишель тут как тут:

– Привет, Аня!

– Чего надо, Вермишель?

– А ты чё делаешь сегодня вечером?

– А у тебя что, предложение есть?

– Да. Поедем на танцы? В соседней деревне клуб ещё работает.

– И как же мы туда попадём? Пешком? Ну нет…

– А у меня мотоцикл есть.

– Мотоцикл?

Анна стояла и смотрела на Вермишеля. Явно как кавалер он был не очень подходящим, неуместным и смешным. Но что делать вечерами одной с родителями? Тоска кромешная. А что, если съездить? Может, там ещё женихи найдутся? Хоть развлечься немножко…

– А что, Вермишель, заглядывай вечером, поедем…

Мотоцикл Вермишеля был ещё тем средством передвижения. Доставшийся ему от дяди, он даже иногда ездил и развивал скорость чуть ли не шестьдесят километров в час. Владелец порой с шиком, грохотом и пылью пролетал по деревне, скача по кочкам и колдобинам, и даже мог, развернувшись на краю селения, самостоятельно и благополучно добраться домой на колёсах. На этой технике можно было доехать до соседней деревни, промчаться километров пять. Потом пришлось бы снова Вермишелю его разбирать, искать искру в свече, тормошить тормоза, чтобы те хоть как-то цепляли, уменьшая скорость. Но это уже детали. Важно ведь, что мотоцикл ездил!

Вот встретились две подруги, уже городские, на деревне… И что тут делать двадцатипятилетним бабам? Как себя развлекать? Клуб сельский не работает. Раньше хоть по субботам-воскресеньям можно было оторваться.

– Нечем тут заниматься, с тоски умрёшь. Два дня походила, порадовалась, повспоминала детство – и всё, хоть удавись, – говорила при новой встрече своей подруге Анька, жаловалась на жизнь в деревне.

– А куда это ты вчера ездила с Вермишелем на мотоцикле? – спросила та в ответ. – Я видела, у окна сидела, а ты даже ноль внимания. Летите так круто на мотоцикле…

– А, на танцульку… в новую Александровку. Да всё прокляла, что поехала. Музон так себе, дискотека называется, женихи сопливые. Да ко всему ещё мотоцикл сломался на обратной дороге – так толкала его, помогала Вермишелю, до дома, все колготки изорвала. В общем, погуляла.

– И что Вермишель тебе рассказывал на свидании?

– На каком свидании? Ты что, белены объелась? Я над ним угорала, он всё выпытывал у меня про «Алые паруса». Рассказала ему, дураку, про книжку. Сам-то он никогда ничего не читал, а тут заинтересовался…

– А что, Анька, давай тебя замуж отдадим?

– За кого? За сторожа деда Якова?

– Да нет… за Вермишеля!

– Ты что, с ума сошла? Как с ним спать? Я обсмеюсь вся!

– Оу, да не надо с ним спать. Просто устроим веселье. Твой прощальный день перед отъездом. Погуляем. А свадьба – как маскарад. Давай, у меня даже платье невесты есть. Пять лет назад купила, думала, мой дурак на мне женится. А он в отказную. Но теперь оно на меня не лезет. Поправилась я немного, а тебе – в самый раз. Вот поугораем. И тебя хорошо проводим.

Недолго отнекивалась Анька, согласилась, она тоже была ещё та приколистка.

– Ну-ка поди сюда, Вермишель, – сказала Валька, подходя к калитке дома. Хозяин встал с порога и подошёл поближе.

– Чё?

– Ты жениться хочешь?

– Жениться? А на ком?

– Как на ком? Ты с кем это вчера гулял? Совсем иссушил девку. Ты вчера Аньку катал на танцульки? Всё, теперь женись.

Озадаченный Вермишель широко раскрыл глаза, некоторое время пялился на Вальку молча.

– Да я бы… да я бы, – затараторил от неожиданного предложения Вермишель, – но она… она… разве согласится?

– Конечно, задурил девке голову. Теперь иди делай предложение.

– Когда?

– Сейчас и иди, пока она дома. А то ведь уедет в свою Сибирь, и поминай как звали.

Не только решили посмеяться над деревенским недоумком весёлые девахи, но и продумали, как и кто профинансирует их прощальное развлечение, кто соберёт весь стол праздничный.

– А что, – говорила Валька, – пусть Вермишель забьёт свинью, её давно пора на мясо, и Митрофанна будет довольна, что свинью наконец забили, и печёнку нажарим. Я сама этим займусь, пару подруг из города привезу. В пятницу всё приготовим, в субботу гульнём. Своего знакомого, на девятке, приглашу. И как свидетель липовый будет, и докатит нас до дома Вермишеля. Человек десять соберёмся, попьём самогоночки.

– И её, сердешную, пусть купит Вермишель у Матрёны.

– А нам и тратиться не надо, эх, и весело будет, – пообещала подруга.

В общем, всё было продумано и распланировано.

Удалось уговорить хозяина будущей свинины на настоящую, прямо-таки сакральную жертву… Вермишель пригласил забить свинью известного забойщика Ватуту – фамилия у него была такая, – уже пожилого человека, работавшего когда-то ветеринаром. Тот забивал хладнокровно, уверенно, так, что животные долго не мучились. Перерезал горло и длинным ветеринарным ножом через надрез доставал до сердца. Животное быстро прекращало мучиться.

Он подошёл уверенно к свинье. Вермишель отвернулся, а потом и убежал, думая, что сейчас невыносимо тяжко начнёт визжать Машка под опытным ножом забойщика. Два мужика, пришедших с Ватутой, ещё должны были держать свинью, свалив её на землю. Но Машка вообще не издавала никаких звуков. Она просто умными глазами посмотрела на забойщика, перерезающего горло, словно понимая миссию свою в судьбе друга. И в луже растекающейся крови тихо закрыла свои очи. Ватута только покачал головой. Никогда он не видал, чтобы животное под его ножом так легко уходило из жизни.

Сергеева Нинка жила напротив дома Вермишеля. Она была его ровесницей. Учились в одном классе. Всегда ей было жалко своего никудышного одноклассника. И даже старалась порой заступаться за него, когда особенно третировали его в школе. Но все одногодки выросли, разъехались. Нинка побыла замужем, воспитывала сына. Муж по пьянке утонул в реке, перевернувшись на тракторе (да, даже в такой реке, оказывается, можно утонуть, если выпить пару банок самогонки), и она уже несколько лет вдовствовала…

Можно сказать, думая о ней, что есть, должно быть, у каждого на этой земле другой человек, который чувствует к нему настоящую такую жалость, что как хочешь её называй, но всё равно это будет чистое чувство.

Нинка хотела Вермишеля спасти от насмешек и в этот раз. Случайно узнала она о том, что задумали Анька с Валькой. Прямо скажем, нехорошее дело. А кто ему мог открыть глаза, что-то посоветовать? Кому это надо? Деревня и без того состояла из трёх дедов и двух бабок. Кому из них нужно вмешиваться в чужие дела? Свои болячки беспокоят. Да и был Вермишель отдельно живущим бирюком, с которым общаться-то особо и незачем. Даже если и происходит что-то нехорошее в его судьбе, им какое дело?

А другие люди просто решили вместе посмеяться над дурнем, посмотреть, так сказать, комедию.

Гармонист был ухарем. Хотя, может быть, и в прошлом. Он растягивал мехи на лавочке у дома Вермишеля. Играл «Барыню», а потом переходил на «Матаню». Раньше, в прошлые годы, сразу несколько человек могли играть на гармони. А тут как будто повывелись все. Вымерли, что ли. И Вальке с трудом удалось найти специалиста в дальних местах захолустья. И ведь он помнил былые годы своей музыкальной славы! Валька его направила с утра к дому Вермишеля. И гармонист, «выписав» чарку самогонки, расположился на завалинке. Играл. Губа нижняя у него растягивалась, опускалась вниз, словно мехи гармоники, а потом опять возвращалась на место, закрывая на время щербатый рот. Это было смешно. Но так, наверное, музыканту было легче подбирать лады, вникать больше в музыку, не обращая внимания на свою мимику. Но мелодия была правильная. Специалист знал своё дело.

Стали подтягиваться зеваки на музыку, на неведомый и неожиданный праздник – посмотреть, что это происходит у дома Вермишеля. Высунулось из своих калиток несколько любопытных жителей. В основном те самые деды да бабки. Немного их набралось в пустеющей деревне. Смотрела от своего порога за этим действом и Нинка Сергеева. Качала головой. Но ни гулять вместе со всеми, ни вмешиваться в этот балаган не могла. Что бы сказала она гуляющему люду? Не избежать тогда и ей осуждения и насмешек. А у неё же ребёнок, как бы ещё сложился этот разговор с толпой веселящихся… Самому же виновнику торжества она уже говорила…

Пришла по-соседски, рассказала Вермишелю, но тот не поверил, не послушал.

Весело так отвечал:

– Нина, что ты, всё хорошо. Приходи завтра гулять, приглашаю. Я женюсь. – Какая-то безумная радость сквозила во всём его облике. Не слышал никаких слов. Будто на самом деле белены объелся или мухоморов нанюхался.

Выглянувшая из-за занавески мать тоже, кажется, мало что понимала, спрашивала:

– Нина, да на ком он женится? Я так и не поняла.

– Да ни на ком он не женится, Митрофанна, – отвечала Нина и, по сути, говорила правду.

– Ой, – всплёскивала руками мать, – сынок, может быть, ты торопишься с женитьбой?

Но, видя решимость отпрыска и желая ему счастья, тоже не стала вдаваться в подробности, отдала Вермишелю последние деньги на покупку жениховского костюма. Ушла Нинка расстроенная, печальная.

Свадьба начиналась. Подъехала «девятка», вылезли две городские барышни, расфуфыренные и развязные. И с ними Валька, улыбающаяся, сразу заплясавшая у машины, и «невеста» во всей красе: в фате и белом платье, но во всём облике своём и намёка не имевшая на скромность и целомудрие девицы, выходящей замуж. Вермишель вышел встречать, весёлый, в новом костюме и галстуке. Заиграл гармонист какой-то марш… Уселись за столы. Сами себе расставили яства из туши Машки и огородных растений, разлили самогонку, чокнулись, повторили, загудело застолье с новой силой.