Двор Опалённых Сердец

Кожа была тёплой, почти горячей после тренировки. Гладкой, если не считать шрамов. Я провела пальцем по одной из рун — линия была слегка приподнята, жёсткая, словно выжженная раскалённым клеймом. Узор шёл по диагонали от правого плеча к левому боку, пересекаясь с другими символами, формируя сложную сеть.

— Не похоже на обычные шрамы, — пробормотала я, ведя ладонью по его спине. — Они... живые. Как будто всё ещё работают.

— Потому что работают, — ответил Оберон глухо. — Морриган сказала, что Печати — это не просто блокировка магии. Это постоянное заклинание, вплетённое в плоть. Они держат меня смертным, пока кто-то не снимет их. Или пока я не умру.

Я провела пальцами между его лопаток, почувствовала, как мышцы напряглись под моим прикосновением.

— Мы снимем их, — сказала я. Не знаю, откуда взялась эта уверенность. Может, от того, как он стоял передо мной — гордый король, превращённый в беглеца, но всё ещё не сломленный. Может, от упрямства, которое всегда было моей слабостью. — Найдём артефакты, проведём ритуал, вернём тебе твою магию.

Оберон повернул голову, глядя на меня через плечо. В профиль он выглядел почти неземным: точёные черты, прямой нос, жёсткая линия челюсти.

— Ты не обязана...

— Заткнись, — перебила я. — Мы партнёры. Сделка есть сделка.

Пауза.

Потом он медленно развернулся ко мне. Лицом к лицу. Слишком близко. Я чувствовала тепло его тела, видела золотые искры в его глазах.

— Так, — сказала я слишком громко, отступая на шаг и присаживаясь обратно на кровать. — Хватит сентиментальностей. У нас есть работа.

Оберон усмехнулся — лёгкая, понимающая усмешка.

— Работа. Верно. — Он натянул футболку обратно. — Твоя нога. Как она?

Я посмотрела на гипс. Вчера он был тяжёлым, неудобным, нога ныла с каждым движением. Сейчас...

— Странно, — призналась я. — Почти не болит.

— Зелье Морриган. — Оберон подошёл ближе, опустился на корточки рядом со мной. Его лицо оказалось на уровне моего. — Она сказала, что кости срастутся за ночь. Могу снять гипс, если хочешь.

Я уставилась на него.

— Ты умеешь?

Усмешка тронула его губы.

— Я участвовал в битвах, где кости ломались как тростник. Я лечил раны, которые свели бы с ума ваших лекарей. Думаю, справлюсь с куском этого... — он поморщился, подбирая слово, — ...искусственного камня.

Он достал из кармана джинсов украденный из магазина складной нож — маленький, дешёвый, но достаточно острый.

— Эй, подожди, — я отодвинулась. — Ты собираешься резать гипс ножом?

— А как ещё? — Оберон поднял бровь.

Я уставилась на нож, потом на свою ногу.

— А ты уверен, что не отрежешь мне что-нибудь важное?

Его губы дёрнулись в усмешке.

— Кейт, снять это —проще, чем вытащить стрелу из плеча, не задев артерию. — Он наклонил голову. — Доверься мне.

Я посмотрела ему в глаза — золотистые, искрящиеся, слишком серьёзные для шутки.

— Если отрежешь мне ногу, я убью тебя, — предупредила я.

— Справедливо.

Он осторожно взял мою ногу в гипсе, положил на своё колено. Его руки были тёплыми, сильными, но прикосновение — на удивление нежным. Он нащупал шов на гипсе, вставил кончик ножа и начал аккуратно резать.

Я наблюдала, затаив дыхание. Нож скользил по пластику медленно, методично, ни разу не соскользнув. Оберон работал сосредоточенно, склонив голову, растрепанные волосы падали на лоб. Его пальцы придерживали мою лодыжку, большой палец бессознательно поглаживал кожу над краем гипса.

Не думай об этом, Кейт. Не думай, какие у него тёплые руки. Не думай, как он касается твоей ноги. Не думай...

— Готово, — объявил Оберон, разрезав гипс.

Он осторожно раздвинул края и снял обе половины, обнажив мою ногу. Она выглядела бледной, слегка сморщенной, с красными отметинами.

— Пошевели пальцами, — велел он.

Я послушалась. Пальцы двигались легко, без боли.

— Теперь согни в колене.

Я согнула. Всё работало.

— Магия, — выдохнула я. — Чёртова магия.

— Привыкай, — ответил Оберон, поднимаясь. — Теперь это часть твоей жизни. — Он протянул мне руку. — И первый урок о мире фейри: магия имеет цену. Всегда. Зелье сработало, потому что ты заплатила кровью. В нашем мире ничего не даётся даром.

Я взялась за его ладонь — тёплую, сухую, сильную — и осторожно спустила обе ноги на пол.

Холодный линолеум неприятно обжёг босые ступни. Я оперлась на его руку и медленно встала.

Первая секунда — нормально. Вторая — тоже. Я перенесла вес на исцелённую ногу...

И мир качнулся.

Ноги подкосились. Мир накренился, и я врезалась в него — в твёрдую стену мышц и горячей кожи.

Запах обрушился первым. Сосны и дождь, земля после грозы и что-то дикое, первобытное — как если бы лес обрёл плоть и кровь. Под ухом гулко стучало его сердце. Быстро. Слишком быстро для того, кто всегда держал лицо невозмутимым.

— Осторожнее, — голос прокатился низкой вибрацией по груди, проник мне под рёбра. — Зелье исцелило кость, но мышцы ещё не окрепли.

Я подняла голову — и застыла.

Несколько сантиметров. Между нами было всего несколько чёртовых сантиметров.

Его взгляд упал на мои губы. Задержался. Секунда растянулась в вечность — тягучую, плотную, как мёд. Пальцы на моей талии впились сильнее, оставляя жгучие отпечатки даже сквозь ткань. Другая рука скользнула выше по спине — медленно, осторожно, почти к затылку...

Воздух сгустился. Потяжелел.

Я резко уперлась ладонью ему в грудь — твёрдую, горячую.

— Убери. Руки. Сейчас же.

Золото его глаз вспыхнуло. Зрачки расширились — тёмные провалы в расплавленном янтаре. Взгляд метнулся от моих губ к глазам, и между бровей легла складка — недоумения или раздражения.

— Или что?

— Или откушу тебе нос, — я толкнула сильнее, чувствуя, как под ладонью перекатываются мышцы. — А может, что-нибудь ниже. На твой выбор, Солнышко.

Пальцы на моей талии разжались. Медленно. Слишком медленно — словно он наслаждался каждой секундой, отпуская меня по миллиметру. Усмешка скользнула по его губам — хищная, насмешливая, невыносимая.

— Что, думал, напряжёшь пресс, сверкнёшь мускулами, и я растекусь лужицей к твоим ногам? — Я покачнулась, хватаясь за спинку кровати.— Наверное, в твоём Подгорье с каждой прокатывало.

— Прокатывало, — согласился он, и в голосе звучало чистое, бесстыжее удовольствие.

Он скрестил руки на груди — демонстративно, медленно, чтобы мышцы перекатились под кожей. Сволочь знал, что делает.

— Но ты можешь выдохнуть, маленькая дерзость.

Шаг назад. Взгляд скользнул по мне — оценивающий, холодный, почти... скучающий.

— Я и не собирался тебя целовать.

Что-то горячее вспыхнуло под рёбрами.

— Ну конечно, — я фыркнула, игнорируя жар, заливший шею. — А твой взгляд на моих губах — это что было? Случайность?

— Любопытство, — он пожал одним плечом — движение слишком грациозное, слишком текучее. — Интересно, сколько яда вытечет, если их открыть.

— Ах ты...

— У меня было тысячи лет, Кейт, — голос стал ледяным, режущим. — И бесчисленное количество любовниц. Фейри с кожей, сияющей лунным светом. Нимфы, чьи стоны звучали как песни. Смертные, которые умоляли меня остаться хотя бы на одну ночь. — Золотые глаза скользнули по мне от макушки до пят с убийственным безразличием. — Красивее. Опытнее. Покладистее.

Пауза.

— Так что не льсти себе, смертная. Ты нужна мне для артефактов. Не для постели.

Что-то острое впилось в грудь — злость, унижение, ярость — смесь такая ядовитая, что горло перехватило.

— Отлично, — процедила я сквозь зубы. — Потому что ты мне тоже на хрен не нужен. Мы партнёры. Союзники. Сделка.

— Именно, — кивок — короткий, окончательный. — Так что прекрати фантазировать, как трахаешься с королём фейри, и займись работой. Холлоуэя нужно найти до заката.

— Я. Не. Фантазировала!

— Конечно, — усмешка стала шире, обнажив белые зубы. — Тогда почему твоё сердце до сих пор бьётся как у загнанной лани?

Он повернулся к окну — широкие плечи, узкая талия, линия спины, исчезающая под поясом джинсов.

Разговор окончен.

Я уставилась на его затылок, мысленно показав двойной фак.

Высокомерный. Самодовольный. Невыносимый ублюдок.

— Для протокола, — бросила я, не глядя на него, сосредоточившись на телефоне, — твои мускулы переоценены. Видела и получше.

Тишина.

Затем — низкий смех, тёмный и бархатный, скользнул по коже.

— Конечно видела, — в голосе слышалась чистая, неприкрытая издёвка. — Потому и не могла оторвать взгляд сегодня утром.

Я сжала телефон так сильно, что пластик треснул.

Гореть ему в аду.

— Ладно, хватит, — процедила я, отшвыривая телефон на кровать. — Мне нужно домой. За ноутбуком и оборудованием. Без них твоего коллекционера не найти.

Оберон обернулся — медленно, как хищник, учуявший добычу.

— Где дом?

— Недалеко.

— На машине?

— Машину придётся бросить, — я походила, проверяя ногу. Мышцы ныли тупой болью, но держали. Зелье сработало. — Мы её вчера угнали, или ты уже забыл? Скорее всего ищут. Поедем на автобусе.

Золотые глаза сузились.

— Что такое автобус?

Я фыркнула, натягивая куртку.

— Железная повозка. Больше машины. В неё набиваются смертные, ненавидящие свою жизнь, и едут на работу, которую ненавидят ещё сильнее.

— Звучит восхитительно, — в голосе прозвучало столько яда, что можно было травить армию.

— Добро пожаловать в реальный мир, ваше величество, — я застегнула молнию рывком. — Здесь нет золотых карет и прислуги. Здесь есть общественный транспорт и вонь чужого пота.

Желудок предательски заурчал — громко, жалобно. Когда я последний раз ела? Вчера утром в больнице?

— Голодна? — спросил Оберон, и в голосе прозвучало нечто похожее на... беспокойство.

— Выживу. Дома поедим. Пошли.

Его взгляд скользнул по мне — оценивающий, слишком внимательный.

— Ты бледная.

— Спасибо за наблюдение, доктор Очевидность.

— И шатаешься.

— Потому что вчера сбежала из больницы, убила грима и чуть не сдохла от укуса дикого фейри, — огрызнулась я, направляясь к двери. — Прости, что не соответствую стандартам бодрости.

Он догнал меня у порога — движение было быстрым, текучим, бесшумным.

— Ты мне нужна живой, Кейт, — голос стал низким, почти мягким. — Мёртвая ты мне не поможешь.

— Какая трогательная забота, — я толкнула дверь. — Прямо слёзы наворачиваются.

— Это не забота, — поправил он холодно. — Это практичность. Сделка работает только если обе стороны дышат.

Конечно. Сделка.

— Рада, что ты расставил приоритеты, — бросила я через плечо.

Мы вышли из мотеля. Краденая машина стояла на парковке — серая, невзрачная, с царапиной на капоте. Улика на колёсах.

— Оставляем, — сказала я, проходя мимо. — Если повезёт, найдут через пару дней.

Оберон натянул капюшон, пряча золотые волосы и слишком красивое лицо.

— А если не повезёт?

— Тогда будем убегать. Опять.

Усмешка скользнула по его губам — короткая, хищная, обнажившая белые зубы.

— Мне нравится, как ты мыслишь.

— Рада стараться, — пробормотала я, сунув руки в карманы.

Мы двинулись к остановке. Утро встретило нас серостью и сыростью — типичный белфастский март, когда небо сливается с асфальтом в одно грязное пятно. Город просыпался медленно, нехотя: редкие машины ползли по мокрым улицам, магазины зияли тёмными витринами, воздух пах дождём, выхлопными газами и холодным морем с залива Белфаст-Лох.

Оберон шёл рядом — бесшумно, настороженно, оглядывая город так, словно тот мог напасть в любую секунду.

— Это всегда так выглядит? — спросил он, кивнув на серое небо.

— Что, уныло? — Я пожала плечами. — Добро пожаловать в Белфаст. Здесь три погоды: дождь, морось и "сейчас начнётся дождь".

Он поморщился, глядя на лужи.

— Ваш мир отвратителен.

— Ты уже говорил. Вчера. — Я остановилась у светофора, проверяя телефон. — Может, запишешь жалобу в книгу предложений? Адресуй Богу. Или эволюции. Кому там фейри молятся.

— Мы не молимся, — холодно ответил он. — Мы требуем.

Конечно требуют.

Самовлюблённые. Высокомерные. Невыносимые.

Светофор переключился. Я шагнула на дорогу, игнорируя ноющую ногу и голодное урчание в животе.

Ещё пара часов. Ноутбук. Еда. Может, душ, если повезёт.

А потом — работа.

Найти коллекционера. Получить артефакт. Избавиться от короля.

Простой план.

Желудок заурчал снова — громче, настойчивее.

Оберон усмехнулся.

— Твой живот не согласен с твоей выдержкой.

— Заткнись, — процедила я.

Усмешка стала шире.

Гореть. Ему. В. Аду.

***

Автобус прибыл через десять минут — старый, ржавый, с выцветшей надписью "Glider" на боку и запахом, который можно было описать только как "мокрая одежда, смешанная с отчаянием и дешёвым кофе".

Я купила два билета у водителя — угрюмого мужика с лицом человека, похоронившего все надежды и мечты, и мы забрались внутрь.

Салон встретил нас полумраком и сырым теплом. Пара пенсионеров дремала на передних сиденьях, студент уставился в телефон, наушники забиты в уши, женщина качала коляску механическими движениями.

Оберон замер на пороге.

Огляделся.

Выражение его лица — смесь отвращения, недоумения и чистого, неприкрытого ужаса — было таким, словно его затащили в средневековую темницу. Или на казнь.

— Почему здесь так пахнет? — прошептал он, морщась так, будто воздух физически причинял боль.

— Это называется "общественный транспорт", — прошипела я, хватая его за рукав и толкая к заднему сиденью. — Привыкай, Солнышко. Это твоя новая реальность.

Он опустился на сиденье — осторожно, как на трон из ржавых гвоздей, — и поморщился ещё сильнее, почувствовав липкую обивку под пальцами.

— Это...

— Не говори. Просто не говори.

Автобус рванул с места. Резко. Жёстко. Так, что мою голову откинуло назад.

Оберон схватился за поручень — костяшки побелели, мышцы рук напряглись, и чуть не упал мне на колени.

— Это безопасно? — выдохнул он, глядя в окно на проносящиеся мимо дома, размытые дождём в серые пятна.

— Относительно, — ответила я, стараясь не улыбаться. — Главное — не вставать, когда он едет, и не смотреть водителю в глаза. Они чувствуют страх.

Золотые глаза метнулись ко мне.

— Ты шутишь?

— Может быть, — я пожала плечами, пряча усмешку. — А может, нет.

Автобус резко затормозил на светофоре — визг тормозов, запах жжёной резины. Оберон качнулся вперёд, выругался на эльфийском — низко, гортанно, что-то про "железных чудовищ", "смертных, потерявших рассудок" и "пытку, недостойную даже гримов".

Студент в наушниках покосился на нас. Женщина с коляской поспешно отвернулась.

— Веди себя тише, — прошипела я, пихая его локтем. — Люди смотрят.

— Потому что эта штука пытается меня убить, — прошипел он в ответ, вцепившись в поручень так, что металл погнулся. — Она живая? Это проклятие? Месть?

— Это просто автобус!

— Это орудие пытки!

Смех вырвался раньше, чем я успела его остановить — короткий, задушенный, но смех. Настоящий. Впервые за два дня.

Король фейри. Владыка Солнца. Повелитель огня и света, переживший тысячи лет и бесчисленные битвы. Боялся городского автобуса.

— Что смешного? — Он сузил глаза, глядя на меня так, словно я совершила государственную измену.

— Ты, — выдохнула я сквозь смех, вытирая слезинку. — Ты просто бесценен, ваше величество. Трое гримов — не проблема. Побег из больницы — легко. Но автобус? Автобус — это слишком.

Его челюсть напряглась. Мышца дёрнулась на скуле.

Он демонстративно отвернулся к окну, по-королевски, — но я видела.

Краешек усмешки.

Еле заметный. Быстрый. Но настоящий.

Что-то тёплое шевельнулось в груди — странное, непрошенное, опасное.

Я задавила это чувство и отвернулась к своему окну, глядя на серые улицы Белфаста.

Автобус дёргался на кочках. Дождь барабанил по крыше. Студент зевнул. Пенсионеры всё ещё дремали.

А я сидела рядом с королём фейри в общественном транспорте и думала, что жизнь — это чёртов абсурд.

И почему-то — впервые за долгое время — это было почти... хорошо.

***

Мы вышли на остановке возле моего квартала.

Дождь почти прекратился, но воздух всё ещё давил — влажный, тяжёлый, пропитанный сыростью и выхлопами. Серые панельки окружали нас со всех сторон, как бетонные стены тюрьмы — типичная окраина Белфаста, где никто не задавал лишних вопросов. Где можно было исчезнуть. Раствориться. Умереть.

И никто не заметит.

— Вот здесь, — кивнула я на пятиэтажку с облупившейся штукатуркой, ржавыми балконами и разбитым окном на первом этаже. — Третий этаж.

Оберон окинул здание взглядом — долгим, оценивающим, полным молчаливого осуждения.

— Очаровательно, — пробормотал он.

— Заткнись, — буркнула я, направляясь к подъезду.

Мы поднялись по лестнице. Бетонные ступени, исцарапанные стены, лампочка мигала на втором этаже. Пахло сыростью, чьей-то стряпнёй и мочой. На втором этаже орала музыка — тяжёлый рэп, бас бил в стены так, что вибрация отдавалась в груди.

Оберон поморщился, прикрыв нос рукой.

— У вас всегда так?

— Добро пожаловать в человеческий улей, — пробормотала я, доставая ключи.

Пальцы дрожали. Почему дрожали? Усталость. Голод. Адреналин.

Дверь моей квартиры была приоткрыта.

Я замерла.

Мир сузился до этой щели — узкой, тёмной, неправильной.

Сердце пропустило удар.

Нет.

Нет.

— Кейт? — Голос Оберона стал низким, настороженным. Он шагнул ближе, загораживая меня собой. — Что не так?

— Дверь, — прошептала я, не отрывая взгляда от щели. — Я закрывала её. Точно закрывала.

Всегда закрываю. Это рефлекс. Инстинкт. Выживание.

Может, забыла?

Нет. Я никогда не забываю.

Оберон коснулся моего плеча — тепло его ладони обожгло даже сквозь куртку — и мягко отодвинул меня назад. Лицо стало жёстким, каменным. Золотые глаза сузились, зрачки расширились — тёмные провалы в янтаре.

Хищник. Готовый к атаке.

Он бесшумно толкнул дверь ногой.

Она распахнулась с протяжным скрипом — громким, как крик в тишине.

Внутри горел свет.

Мягкий. Жёлтый. Чужой.

Я шагнула вперёд, но пальцы сжали мой локоть — сильно, почти до боли.

— Подожди, — прошептал Оберон.

Мы вошли вместе.

Квартира встретила тишиной — плотной, давящей, неправильной. Прихожая. Маленькая кухня слева. Гостиная впереди. Всё на месте. Вроде бы. Но воздух... воздух был чужим. Пах табаком, дорогим одеколоном и чем-то металлическим.

Опасностью.

Я сделала ещё шаг...

И увидела их.

В гостиной, на моём диване, сидели трое мужчин.

Время замерло.

Тот, что посередине, был мне знаком. Слишком знаком.

Костюм дорогой, тёмно-синий, без единой складки — сшитый на заказ, идеально сидящий на широких плечах. Лицо мясистое, с тяжёлыми щеками и холодными карими глазами — цвета грязи, цвета могилы. Короткая стрижка, аккуратная борода с проседью. Перстень на безымянном пальце — массивный, золотой, с гравировкой в виде вороны.

Винни Кроу.

Желудок камнем рухнул вниз, провалился куда-то к пяткам.

Нет.

Он медленно поднялся с дивана — движение неторопливое, отрепетированное, полное холодной уверенности, — разгладил несуществующие складки на брюках и улыбнулся.

Широко. Почти дружелюбно.

Если не считать глаз. Мертвенно-холодных. Пустых.

— Кейт, — произнёс он мягко, делая шаг вперёд. Голос был низким, бархатным, как у змеи перед броском. — Давненько не виделись, дорогая.

Пауза.

Улыбка стала шире, обнажив белые ровные зубы.

— Пора платить по долгам.

Воздух сгустился. Потяжелел. Я не могла вдохнуть.

Винни наклонил голову — почти сочувственно, — и цокнул языком.

— А если денег нет... — Ещё один шаг. Ещё один. — Что ж. Продажа твоих органов покроет долг полностью. Почки, печень, сердце... — Он развёл руками, словно предлагая щедрый подарок. — Чёрный рынок щедро платит за свежий товар.

Мир качнулся.

Сердце билось где-то в горле — бешено, больно, слишком громко.

Винни щёлкнул пальцами.

Резко. Окончательно.

— Схватить её.

Двое мужчин сорвались с дивана.

Оберон шагнул вперёд — быстро, текуче, смертельно, — загораживая меня собой.

— Только через мой труп, — прорычал он.

Винни усмехнулся.

— Это можно устроить.